небо, и слёзы текут по моему лицу, пока Майкл сидит тут же рядом и глупо улыбается. Мой смех заглушает звуки бьющихся стёкол вдали и треск падающих перегородок. Я рыдаю, закрыв лицо руками, и весь пережитый ужас словно покидает мое тело, пока мои плечи трясутся в безудержной тряске.
– Всё будет хорошо, малышка, – вдруг я слышу тихий голос Майкла, и чувствую, как он нежно прижимает меня к своей широкой груди, и тихонько гладит по волосам, как испугавшегося привидений ребёнка. Он пахнет табаком, мускусом и гарью, и ещё немного моими пыльно-пудровыми мечтами из детства, и я, оторвав ладони от своего лица, смотрю на него, приблизившись на расстояние шёпота к его глазам и губам. И в этот раз он не ускользает от меня, как ночная тень из сна, а накрывает мой пересохший рот своими губами и очень нежно раздвигает их кончиком своего языка, со вкусом табака, виски и лакрицы. Я судорожно вздыхаю и таю в его крепких и тёплых руках, и горячая волна пробегает по моему замёрзшему телу: начиная с живота, а потом перебрасывается на мою грудь, шею и скулы, зажигая на них своё алое пламя.
– Моя маленькая детка, – тихонько бормочет Майкл, и я таю, как засахаренный леденец, обнажая свою мягкую и беззащитную сердцевину.
Он усаживает меня к себе на колени, и, уткнувшись в мою шею, затылок и крошечную впадинку за ухом губами, тихонько гладит меня по спине, и я успокаиваюсь от его пахнущих полынью и осенью ласк.
– А теперь скажи, это ведь твой дом, правда? – вдруг спрашивает он у меня, и я лишь послушно киваю в ответ, потому что сейчас я полностью раздета и беззащитна перед ним. – Я так и подумал, – смотрит он куда-то поверх моей головы. – Значит, это была раньше твоя комната? – и я снова киваю ему.
– Почему ты не уехал со всеми? – только и спрашиваю я у него, ещё теснее прижимаясь к его плоскому и крепкому животу.
– На самом деле вчера, когда ты исчезла, я долго тебя искал, но мне сказали, что ты уже ушла, – горько усмехается он сам себе. – Ты знаешь, и на меня накатило такое чувство потери, которое накрывает меня каждый раз, когда ты уходишь от меня, – вдруг признаётся мне Майкл, и холодный ветер вырывает его слова, унося их куда-то через дюны, к морю.
Он наклоняет своё лицо близко-близко к моему и объясняет, словно простые истины неразумному ребёнку:
– Моя жизнь давно не имела никакого смысла, и я к этому уже привык. Пока не появилась ты. Ты – словно глоток живого воздуха для меня, понимаешь? Почему ты всё время от меня уходишь? Без тебя мне остаётся только забыться и продолжать разрушать себя ещё больше, как я это и делаю последние годы, – он тихо бормочет мне свои откровения, зарывшись губами в мои волосы на затылке, и его слова ласковыми мурашами щекочут мой загривок. – Там была фотография на трюмо. Я узнал эту девочку с разными глазами, – смотрит он на меня. – Почему ты не сказала мне раньше? Что ты дочь того самого Шуйского?
– Я думала, что это опасно, и… – вдруг запнувшись, я вспоминаю Романова-старшего, – ты же сам знаешь, что сделал твой отец! – вскакиваю я на ноги, и вот уже гнев чёрной кипящей лавой снова начинает бурлить внутри меня.
– Ах, вот в чём дело, – горько усмехается Майкл, и я вижу, как тень сожаления набегает как туча на его хмурое лицо. – Ты ошибаешься, – холодно смотрит он на меня, и я снова вижу металлический ртутный блеск в его бездонных глазах. – Я никогда не был в курсе всего, что делал мой отец. Но я до сих пор расхлёбываю это, – он достаёт из кармана джинсов пачку сигарет, хлопает себя по карманам и спрашивает:
– У тебя есть зажигалка?
И я совершенно машинально протягиваю ему длинную зажигалку, которую я прихватила на кухне. Майкл молча прикуривает, внимательно посмотрев на меня, но ничего не говорит, и я тоже делаю вид, что просто всегда ношу с собой в кармане такие большие агрегаты.
– Я был в Англии, когда пришло известие о смерти отца, – выпуская струю дыма, вдруг произносит он, пока я так и стою и смотрю на перекатывающуюся за далёкими дюнами спину мифического чудовища. – Если честно, я никогда не думал, что мне вообще придётся когда-нибудь сюда возвращаться, – продолжает он, словно объясняя самому себе. – Я ненавидел его всем сердцем. Ненавидел и боялся, – вдруг произносит он, и я слышу, как дрожит на ветру его глухой голос.
– Так получилось, что его смерть освободила меня, – горько усмехается он, и я внимательно смотрю на Майкла. Сейчас передо мной не самоуверенный наглый самец, а маленький запуганный мальчик, которого мне хочется подойти и приласкать, чтобы он больше ничего не боялся. – Моя мама умерла, когда мне было пять лет, и если честно, иногда мне кажется, что это он помог ей уйти, – делает он страшное признание, выпуская из себя слова, словно сигаретный дым. – Впрочем, никаких доказательств у меня нет, он всегда слишком хорошо прятал все концы в воду, поэтому, вполне возможно, что это просто мои детские кошмары.
Майкл сразу же достаёт вторую сигарету, и, прикуривая её от первой, продолжает:
– Моё детство было обеспеченным, но безумно одиноким, и я был по большей части предоставлен самому себе. У меня были деньги, игрушки, дорогие учителя, но не было любви. До того момента, пока я однажды не застукал своего папашу, когда его трахал дядя Вова, – тут Майкл кривится в горькой усмешке, выдыхает очередную порцию табачного дыма и прикрывает глаза, словно ещё раз проигрывает перед своим мысленным взором эту отвратительную сцену.
Я стою, пораженная его историей, пока он снова не начинает рассказывать:
– Дом и до этого момента был всегда наполнен странными людьми, я бы даже сказал, настоящими отбросами и сбродом, но я был ещё маленьким, чтобы понимать, что происходило обычно за закрытыми дверями гостиной, когда няня уводила меня спать. Все эти странные дяди Артуры, дяди Лёши и дяди Ромы… Я просто тогда думал, что у моего папы так много друзей, что из-за этого у него не остаётся на меня времени, – Майкл вздыхает. – Отчасти это было правдой, конечно. В любом случае, после того, как я собственными глазами увидел, как чужой мужик отделывает моего отца прямо в задницу, он решил, что
