и он выуживает сотовый из кармана.
Судя по дернувшимся желвакам на его скулах, звонок не из приятных.
– Я ненадолго. Исправь пока ошибки, – говорит он, махнув на экран компьютера. – Вернусь и проверю.
Адриан выходит из кабинета, прикрывая за собой дверь.
Я не строю догадок о том, кто может ему звонить, тем более что через массивную дверь ничего не слышно, и возвращаюсь к работе.
Через десять минут, закончив править те недочеты, на которые он указал, я откидываюсь на спинку кресла, пытаясь справиться с нарастающей головной болью.
Мой взгляд скользит по комнате от одного роскошного предмета обстановки к другому и останавливается на той самой книжной полке, на которой я нашла дневник Микки и узнала правду об Адриане.
По телу пробегает дрожь.
Я ведь той ночью почти попрощалась с жизнью.
И только посмотрите на меня сейчас.
Не знаю точно, что заставляет меня снова подойти, разве что внезапное непреодолимое желание еще раз увидеть дневник Микки.
Провожу пальцами по корешкам «Анатомии Грея» и атласу «Анатомия сердца», пытаясь найти знакомый кожаный переплет.
Но, как понимаю мгновение спустя, дневник исчез.
Тошнота подкатывает к горлу.
Неужели он от него избавился?
Это было бы логично. Дневник (и особенно последняя страница) – самое явное доказательство вины Адриана. Но сам факт, что он вообще его хранил…
«Может, выбросил сразу после того, как я его нашла», – приходит в голову мысль. Но тут же следом: «Но ему не нужно было его уничтожать. Не по-настоящему. Он не боится, что копы выяснят, что он убил Микки».
В конце концов, я слишком хорошо помню, как Адриан нависал надо мной в моей комнате, признавался в убийстве на диктофон и вбивал мне в голову реальность ситуации, будто всаживал нож под ребра. Полицейское управление Сидарсвилля ничего не может сделать с семьей Эллис.
Так что в действительности у него были все причины оставить дневник – как извращенный сувенир – или выбросить. И что-то подсказывает, что он выбрал первый вариант.
Дрожащими руками приглаживаю волосы.
Вернись к столу.
Закончи работу.
Но меня охватывает какое-то нездоровое, мазохистское желание, мне необходимо увидеть его еще раз.
Потрогать, полистать страницы. Прочитать последние слова Микки, написанные неровным, дрожащим почерком.
Если смогу увидеть его снова, может, вспомню, почему должна держаться подальше от Адриана.
Сердце колотится, я прислушиваюсь к шагам, пока обыскиваю ящики его стола. В верхних ничего интересного: пачки бумаги и дорогие ручки (парочку прихватываю с собой).
Дальше два ящика школьных принадлежностей и учебников, но на первый взгляд и в них нет дневника.
А нижний ящик совершенно пуст.
Вздохнув, закрываю его и замираю, услышав дребезжание.
Это… странно.
Проверяю еще раз – закрываю, открываю. Никаких незакрученных болтов или шурупов, но что-то явно дребезжит.
Определенно странно.
Протягиваю руку и стучу костяшками пальцев по дну. Не уверена, но, похоже, это то, о чем я думаю, и глухой звук тому доказательство.
Сердце пропускает удар.
Это второе дно.
У Рика в шкафу в спальне такие же ящики. Правда, он хранит там наличку («Банки обворуют тебя, только дай им волю. До моих денег им ни за что не добраться»), но я чувствую, что у Адриана там не деньги спрятаны.
Видимо, есть за что сказать Рику спасибо.
Это уже победа.
Если будут лишние деньги – куплю ему на День отца поздравительную открытку с блестками, из тех, которые откроешь – и зазвучит музыка. Маме понравится.
Осторожно – как приучилась обращаться с ящичками Рика – обшариваю пространство в поисках выступа или защелки. Но здесь механизм явно сложнее, чем был у Рика. Рычага нет, если только… Бинго!
Ручка ящика.
Поворачиваю, и меня пронизывает волнительный трепет, когда внутри что-то щелкает. Еще раз выглядываю из-за стола и прислушиваюсь к шагам, а затем возвращаюсь к обыску.
Приподнимаю второе дно, и тошнота подкатывает к горлу.
Вот он.
В ящике лежит один-единственный предмет: дневник в темной кожаной обложке.
Не знаю точно, что чувствую, когда беру его в руки, – ужас или удовлетворение, но, что бы это ни было, пальцы дрожат.
Это похоже на дежавю.
Задержав дыхание, открываю первую страницу, готовя себя к очередной волне вины и стыда, которые наверняка нахлынут, когда начну читать, но вместо этого в недоумении морщу лоб.
Что за ерунда?
Внешне дневник почти такой же, какой я нашла на книжной полке Адриана несколько недель назад, но внутри все другое.
Во-первых, на первой странице нет имени Микки.
И бумага другая.
В дневнике Микки были разлинованные листы, больше пригодные для заметок.
Здесь же плотная бумага. Явно дорогая и качественная. Без разметки. И исписанная.
Каждая страница заполнена аккуратным почерком, не похожим на каракули Микки.
Так что понятия не имею, чей он, но явно не Микки.
Неужели он убил еще кого-то и оставил себе дневник?
Мысль отрезвляет, как ведро холодной воды. Адриан никогда не говорил, что Микки был его единственной жертвой. Что, если у него такая привычка – забирать дневники своих жертв и хранить их как трофеи?
Это жуткая догадка, и я никак не могу выбросить ее из головы, потому что это Адриан и, кроме того, никто не станет прятать в потайном ящике список покупок.
Я делаю судорожный вдох. Прислушиваюсь к шагам. И начинаю читать.
Глава 18
«мамочка на меня злиться
папочка тоже
ни знаю что сделал не так
я упал и ударился и заплакал
я ни хочу быть здесь внизу
здесь темно и страшно»
Сбитая с толку еще больше, чем раньше, смотрю на первую страницу Что за ребенок это написал? По крайней мере, похоже на маленького ребенка, но нет имени ни на обложке, ни на странице. И еще, судя по всему, это не свежие записи, потому что чернила поблекли от времени.
Я переворачиваю страницу.
«Я ни хотел делать ничего плохого. Папочка сказал что на ужине я их опозорил и запер меня здесь внизу. Я сказал прости но он сказал сам решит когда меня простят. Я хочу обратно наверх.
Я больно поранил ногу. Кажется у меня кровь. Я звал мамочку но она ни пришла.
Пажалуста прастите меня. Я не хочу сидеть тут внизу.
Прастите.
Прастите.
Честно мне правда жаль.
Я не хотел испачкать мою новую рубашку».
Я переворачиваю страницу.
«Мне кажется мамочка с папочкой не знают про мой дневник. Я нашел его здесь в какой то коробке.
Я в нем пишу пока папа не выпустит. В прошлый раз когда меня папочка выпустил,
