заслуживаю.
Он прищуривается, глядя на меня.
– Ты как-то подделала документы, чтобы получить стипендию?
Я быстро киваю.
– Да. Если можно так выразиться. Я подделала свою успеваемость для того, чтобы получить стипендию.
– Так ты сжульничала, – констатирует он.
– Сжульничала, подделала… какая разница, – пожимаю я плечами. – Неважно, как это назвать. Важно то, что я получила стипендию обманом. И только я знаю, что ее не заслуживаю, больше никто про это не знает. И если ты расскажешь кому-то, расскажешь декану…
– …он заставит тебя вернуть каждый цент, – заканчивает он за меня. И хищная улыбка, растягивающая его губы, нисколько не помогает успокоить мои нервы. – Возможно, выдвинет уголовное обвинение.
– Восемьсот сорок шесть тысяч долларов, не считая проживания и питания. – Я знаю эту цифру наизусть.
Часто ночами, когда тревожность не дает заснуть, мне нравится подсчитывать, сколько жизней потребуется, чтобы вернуть такую огромную сумму.
Жульничество, с помощью которого я попала в Лайонсвуд, – безусловно, худшее, что я сделала в жизни.
И лучшее, что я сделала для себя.
Потому что, если бы не поступила так – если бы поддалась угрызениям совести или занервничала или в тот день что-нибудь пошло не так, – точно знаю, где бы была сейчас. Прозябала бы в Мобиле, у меня не было бы никакого будущего, кроме как работать в ночную смену вместе с матерью в закусочной.
О Пратте тогда можно было бы и не мечтать.
– Теперь ты понимаешь? Такой бомбой ты можешь разрушить мою жизнь до основания, и, если сообщишь кому следует, будет так же, как с твоим дневником: новость появится на первых полосах всех СМИ с заголовками: «Девочка провернула аферу в элитной школе, обманом получив стипендию! Теперь ей грозит тюремный срок!» Нам обоим есть что терять.
В кабинете воцаряется тишина, нарушаемая только звуком моего частого дыхания.
Адриан молчит.
Мои мысли мечутся между паникой и надеждой.
Сердце колотится в унисон с дыханием, когда он отпускает меня, делает шаг назад и… смеется.
Он смеется.
Это не просто смешок, а заливистый хохот, от которого он сгибается пополам и хватается за живот.
Я настороженно наблюдаю за ним, не понимая, что означает такая реакция. Смех – последнее, чего ожидала.
Все еще посмеиваясь, Адриан вытягивает салфетку из коробочки на столе и промакивает глаза.
– Ну ты даешь… – Он качает головой. – Дорогуша, теперь мне многое становится понятно о тебе. И о том, почему ты неправильно ставишь точку с запятой.
Я закатываю глаза.
– Да, понимаю, по меркам Лайонсвуда я совсем не гений.
– Не гений, нет. Но ты – это… – У меня перехватывает дыхание. Он смотрит на меня, что само по себе вроде бы не должно быть новостью. Но Адриан не просто смотрит – он разглядывает меня, с ног до головы, бесстыдно раздевая взглядом. А на его губах играет довольная улыбка, как будто ему нравится то, что он видит. Как будто я не Поппи – постоянная заноза в его заднице, а совершенно другая девушка, которая только что появилась на пороге его кабинета. Как будто он впервые меня видит. – …нечто, – тихо заканчивает он.
Все это чересчур, слишком. Я боюсь, что еще немного – и расплавлюсь под его жарким взглядом.
– Ну так что… – Откашливаюсь. – Теперь у тебя есть компромат на меня. У меня есть компромат на тебя. Это…
– Взаимное гарантированное уничтожение, – перебивает он, в его глазах все тот же лихорадочный блеск. – Думаю, этого вполне достаточно.
Глава 19
Несмотря на хрупкое перемирие и договоренность хранить скелеты друг друга в шкафу до конца каникул мы больше не встречаемся с Адрианом. Я не хожу к нему он не появляется у меня. Как будто мы с ним заключили странное молчаливое соглашение дать друг другу время на передышку.
Потому что что-то изменилось.
Даже не знаю, как это объяснить, но с тех пор, как его тайны стали моими, а он узнал мои, между нами как будто рухнули все барьеры.
Возможно, больше мы никогда не заговорим, но, если через двадцать лет я случайно где-то его встречу или увижу его лицо на обложке журнала, все равно буду помнить, как он стал убийцей.
Так же, как и он всегда будет знать, что я не та пай-девочка, какой прикидываюсь.
К тому времени, как наступит понедельник, я более чем буду готова вновь стать невидимкой Лайонсвуда. Господь мне свидетель, как по-новому теперь я ценю эту роль. А все потому, что если события этого выпускного года и научили меня чему-то, так это тому, что невидимость – это не проклятие, как я всегда считала.
Это щит.
– О боже! Боже! Боже мой! – слышу я первые вопли, когда иду к своему шкафчику. Это визжит Тори Гонсалес, которая, держа в одной руке красную розу, бросается на шею Эмметту, своему бойфренду. – Конечно! Конечно я пойду с тобой на Бал святого Бенедикта! – И она принимается его расцеловывать.
В этот момент до меня доходит.
Как же я могла об этом забыть?
Хотя можно понять, почему это вылетело из головы, – всему виной проблемы посерьезнее школьного бала, на который я все равно не собиралась.
В нескольких шкафчиках от меня Джесси открывает свой, вынимает учебники, а за ними обнаруживает красную розу. Блестки, которыми покрыт цветок, разлетаются повсюду. Она посылает воздушный поцелуй своему парню, игроку из команды по лакроссу.
И третье за это утро приглашение на танцы – Милли Роджерс и парень из шахматного клуба, которого я почти не знаю, – вызывает одобрительное улюлюканье и аплодисменты.
Ревность прожигает дыру в животе.
Хочется верить, что после всего пережитого я выше этого… но я всего лишь человек. Часть меня скорбит по Поппи, у которой никогда не случится ни первой школьной любви, ни нарядного пышного платья, в котором не стыдно было бы устроить фото-сессию и сходить на танцы, а потом его можно отправить пылиться в дальний угол шкафа лет на десять.
– Романтичненько, да? – раздается над ухом знакомый голос.
Я вздрагиваю от неожиданности, теряя остатки хорошего настроения при виде Адриана, который небрежно облокотился о ближайший ко мне шкафчик.
– Ты что здесь делаешь? – Мой вопрос звучит резче, чем хотелось бы. Но когда мы стояли вот так в последний раз, нос к носу, его рука сжимала мое горло.
И с тех пор полная тишина. И я понятия не имею, что у него на уме. Вполне возможно, уже в пятницу он передумал и в оставшиеся дни каникул планировал, как будет меня убивать.
Тошнота подкатывает к горлу.
Что,
