с моих губ как нежная мольба. – Ты не заслужил того, что они с тобой сотворили. Ни один родитель не имеет права…
Он снова опускает руку мне на горло и предупреждающе сжимает. Я хватаю ртом воздух.
– Ты что, правда считаешь, что мне нужна жалость от нищенки, которая выросла в какой-то клоаке? – Он злобно оскаливается. – Засунь свою жалость знаешь куда?
Меня его слова не трогают. От своих одноклассников я и похуже слыхала, но, чтобы выдержать его свирепый взгляд, мне приходится собрать остатки храбрости.
– Это не жалость, – хрипло выдыхаю я. – Это правда, ты не заслуживаешь такого. И ты должен об этом знать.
Я не могу прочитать выражение его глаз, не могу понять, что означают дернувшиеся желваки.
– Такова моя плата, – произносит он ровно. – За то, что родился Эллисом. Ничего не пускается на самотек.
Пороки выкорчевывают в зародыше. Лепят из детей свой образ и подобие задолго до того, как у них появляется возможность сформироваться самим. Можно сказать, я счастливчик. Я быстро схватывал науку. Мне не нужно было дважды повторять. И родителям никогда не приходилось принимать мер строже, чем подвал.
– Как долго они держали тебя там? – Зря я это спрашиваю, ведь одно неверное слово – и он раздавит мне гортань, но любопытство уже довело меня сегодня…
Адриан немного медлит с ответом.
– Это зависело от того, как сильно я раскаивался, – объясняет он, и, несмотря на его заявление о том, что он счастливчик, в его голосе звучит злость. – Поначалу по несколько часов, но, если я выходил оттуда плачущим, меня отправляли обратно. И чем старше становился, тем дольше длилось мое наказание. Дольше всего… – Он снова колеблется. – Дольше всего было в самый последний раз. Та последняя запись в дневнике.
– Сколько? – осторожно выпытываю я.
– Двое суток. Тогда я впервые дал отцу отпор, и, думаю, он просто хотел таким образом показать собственное превосходство. Я почти ничего не помню. Меня полностью лишили и еды, и воды, и в какой-то момент мне, видимо, стало плохо и я потерял сознание. Очнулся спустя двое суток. Меня лечил наш семейный доктор: он обработал мне раны на лодыжке и назначил лечение от почечной инфекции, которая началась от обезвоживания.
Может, Адриану и не нужна моя жалость, но она все равно здесь – осела камнем в животе и вызывает тошноту.
– Я никогда никому не рассказывал об этом раньше. Ты первая, – произносит он обманчиво нежным тоном.
– Почему именно я? – Напрашивается очевидный ответ: потому что спросила, но он изъявляет желание открыться еще больше.
Наши лица в каких-то сантиметрах друг от друга, его прохладное дыхание овевает мою кожу, хотя мне пришлось вытянуть шею, а ему наклониться. Адриан отвечает все так же нежно:
– Потому что ты все равно никому не расскажешь.
Я широко распахиваю глаза.
А затем его рука сжимается.
Повинуясь инстинкту выживания, я изо всех сил толкаю его в грудь, но Адриан не сдвигается с места. Ни на йоту.
– Подожди! – Из меня вырывается не то хрип, не то всхлип, и, к моему несказанному удивлению, он ослабляет свой захват. Вряд ли он душил меня больше секунды, но я так жадно глотаю ртом воздух, как будто его здесь не хватит для нас двоих. – Просто подожди, – сдавленно выдыхаю я. – Мне надо кое-что тебе сказать, уверена, тебе это понравится.
– Серьезно? – бормочет он и, хотя больше не пытается меня задушить, рукой все так же угрожающе придерживает меня за шею.
Я делаю несколько долгих прерывистых вдохов.
Думай, Поппи.
Что такого я могу наплести ему, чтобы он оставил меня в живых?
Вариант первый: как следует разрыдаться и надеяться, что он – так же, как и Рик, – терпеть не может плачущих женщин. Заманчиво… но сомневаюсь, что Адриан велит найти мою мать и отправит за пивом.
Вариант второй: расстегнуть на груди блузку и надеяться, что это его отвлечет, а потом сбежать. Вот только Адриан в этом плане не проявлял ко мне ни малейшего интереса. К тому же не хочу, чтобы прежде, чем убить меня, кое-кто потешался над моим третьим размером груди.
Я еще раз глубоко вздыхаю.
И тут на меня снисходит озарение, поражая как ударом молнии. Я была здесь раньше. Комната та же, только дневник другой. И в прошлый раз Адриан меня отпустил.
Но только потому, что я его заинтересовала… своей честностью.
– Тебе не нужно меня убивать, – тараторю я.
– Ох, да неужели? – Он не сдерживает язвительности в голосе.
Я мотаю головой, пристально глядя ему в глаза.
– Нет. Не нужно. Конечно, в создавшейся ситуации я для тебя – угроза. Знаю о тебе то, чего не должен знать никто. То, что могу использовать против тебя, как пытался Микки.
– Вот так-то лучше, наконец-то мы друг друга поняли, – лениво замечает он.
– Но… – Я поднимаю палец вверх. Голос дрожит. От отчаяния. – Мы оба знаем, что убить меня – значит столкнуться с лишними хлопотами. Две смерти за один семестр? Ты гарантированно закроешь мне рот, но это доставит тебе кучу проблем и явно не очень приятно для меня. Так что я хочу предложить тебе взаимовыгодную сделку.
– Я слушаю.
Я сглатываю. Никогда не думала, что при таких обстоятельствах расскажу кому-то о том, что сделала.
То, что могло погубить, теперь может спасти мне жизнь.
Я излагаю то, что выглядит как деловое соглашение, а внутри все сжимается от страха:
– Сейчас преимущество на моей стороне. Но что, если я предложу тебе такой же рычаг давления на меня? Взаимное гарантированное уничтожение.
Он выгибает бровь, кажется совершенно не впечатленный.
– Милая, не хочу тебя разочаровывать, но у тебя нет ничего такого, чем можно было бы шантажировать. Твоя детская травма – для скучного сеанса психотерапии. Если станет известно о моей – к утру новость будет во всех СМИ.
– Мои травмы тут ни при чем! Я вообще про другое. Я кое-что сделала… – У меня не поворачивается язык это сказать. Неправильное? Незаконное? Аморальное с точки зрения любой религии мира? – Очень плохое. Кое-что, что ты сможешь использовать, чтобы уничтожить меня.
В его темных глазах вспыхивает интерес.
– И что же это? Какого рода это «очень плохое», которое может погубить девочку из американской глубинки?
– Кое-что незаконное.
Он кивает, готовясь выслушать меня.
– Ты был прав, – шепчу я. – Насчет меня.
Он бросает на меня равнодушный взгляд.
– Я всегда прав. Мне нужно больше конкретики.
– Я… – Я трудом сглатываю. Была не была. – Я не должна здесь находиться. В Лайонсвуде.
– У тебя стипендия Лайонсвуда.
– Да. И я ее не
