я побежал к мамочке и хотел ее обнять, но она отвернулась. Она сказала хватит реветь а то я пойду назад.
Простите.
Может если я напишу простите в дневнике мамочка и папочка мне поверят. Мне правда правда очень жаль. Я больше никогда не просплю».
Так, значит, это действительно писал ребенок. Ребенок, который вел тревожную хронику своих… наказаний? Я продолжаю читать.
«В этот раз я знаю что сделал не так. Я очень старался хорошо себя вести. Правда правда. Мама привела меня на чай к мистеру и миссис Коста чтобы я поиграл с Мигелем.
Ему столько же лет сколько мне. Я спросил запирают ли его родители в подвале если он плохо себя вел но он меня не понял. Мигель рассказал мистеру и миссис Коста а они рассказали маме и она очень очень разозлилась когда мы пришли домой.
Простите меня.
Она сказала я смогу выйти когда научусь держать рот на замке. Мне честно причестно жаль. Обещаю теперь я буду очень стараться вести себя хорошо».
Меня охватывает ужас.
Здесь десятки подобных записей. Извинений ребенка – за, казалось бы, невинные проступки. За то, что заревел. За то, что испугался. За то, что заговорил без разрешения. За то, что уронил и разбил бутылку дорогого виски. За то, что забыл при гостях про хорошие манеры. И каждый раз – обещания вести себя хорошо.
Каждая провинность каралась одинаково – запирали в подвале. Записи без дат, но видно, что ближе к концу прошло достаточно много времени, автор вырос.
«Отец уже давно не запирал меня в подвале, и сегодня вечером будет последний раз. Я знаю это. Так же, как и он. Днем, когда он попытался потащить меня вниз, я почти вырвался.
И на мгновение я заметил, как мелькнул страх в его глазах. Тогда до него дошло, что я больше не тот маленький мальчик, жаждущий иллюзорной любви родителей. Я почти мужчина. Я уже с него ростом.
Я вспоминаю его панику. Если бы мог, я бы отмотал время назад и насладился его страхом подольше. Кажется, за долгие годы это единственное удовольствие, которое я получил от его присутствия.
И одно это почти стоит всех испытаний, через которые я прошел.
Лодыжка, скованная цепью, давным-давно онемела, хотя всякий раз, когда я шевелю ногой, ее пронзает острая боль. Я сказал матери, что в цепи нет необходимости, но после инцидента с отцом не могу винить ее за то, что они перестраховываются.
Тем не менее она еще полчаса спорила с отцом, так ли необходимо отправлять меня в подвал. Даже сейчас она громко доказывает ему, что четверка с плюсом за сочинение по «Грозовому перевалу» – из-за того, что в последнее время я мало сплю, а не потому, что обленился и перестал делать домашнее задание.
Как бы мне хотелось сказать, что ценю ее заступничество, вот только знаю, что оно продиктовано вовсе не материнским инстинктом или угрызениями совести.
Она так же, как и отец, почувствовала, что я меняюсь. Поняла, что я взрослею и однажды она больше не сможет меня контролировать.
Никто не сможет».
Охренеть не встать.
Перелистываю последнюю страницу, и в голове крутится бесконечный список вопросов. Правда ли все то, что написал его владелец? То был последний раз, когда его запирали в подвале? Или у него просто закончились страницы в дневнике?
И главный вопрос: откуда эта вещь у Адриана?
На дневник Микки он совершенно не похож. У того описание скучной рутины старшеклассника.
В этом же настоящая хроника жестокого насилия над ребенком. Невинным ребенком, запертым в темноте, прикованным цепью, от которой на ноге, вероятно, остались шрамы… о господи…
– Как я погляжу, рыться в моих вещах у тебя уже вошло в привычку. – Холодный голос разверзает тишину кабинета, и я роняю дневник – дневник Адриана, – как будто он пропитан азотной кислотой.
Тело деревенеет, а сердце бешено колотится. Я поворачиваюсь к нему и произношу его имя:
– Адриан. – Как будто это не я здесь замерла живым воплощением оленя, застигнутого светом фар, и не знаю, что сказать. – Я могу… – Все объяснить.
Конец фразы замирает, так и не слетев с губ, когда я поднимаю голову и вижу выражение его лица.
Потому что ярость Адриана не слышна – она ощутима.
В его напряженных плечах. В стиснутых зубах. В сузившихся глазах. Скрестив руки на груди, он прислонился к дверному косяку, но волны холодной ярости расходятся от его фигуры так мощно, что, клянусь, температура в комнате падает градусов на десять.
Мне конец.
– Ну и как тебе? Понравилось? – задает он неожиданный вопрос, и каждое слово резкое и острое, как нож.
– Что? – Стук сердца отдается в ушах.
– Твое чтиво, – кивает он на раскрытый дневник, лежащий на полу. – Получила удовольствие?
Я отчаянно мотаю головой.
– Я не знала. Я просто… Да, я порылась тут у тебя, но я никогда не стала бы читать, если бы знала, что дневник твой.
– Но ты прочла, – произносит он спокойнее. Однако это спокойствие обманчиво.
– Да, и я бы хотела…
– А знаешь, что я сделал с последним человеком, который прочел мой дневник? – Должно быть, он видит ужас в моих глазах, потому что продолжает так же тихо: – Видишь ли, в ящик стола я положил его совсем недавно. Раньше он стоял на полке с книгами. Пока однажды Микки Мейбл его не нашел. – Желваки на его скулах дергаются. – Он брал у меня несколько книг для урока естествознания и якобы по ошибке прихватил и мой дневник. Открыл дневник, потому что подумал, что это его – по крайней мере, так он мне объяснил. И на самом деле не могу не признать, что они похожи. – Адриан выжидающе смотрит на меня. – Ты ведь тоже так подумала, Поппи?
– Да, – отвечаю слабым шепотом.
– Но разве это случайность, если ты продолжаешь читать то, что не твое, и ты прекрасно это знаешь? – Еще один испытующий взгляд.
– Нет. – Руки трясутся, и я засовываю их в карманы.
– Ну вот видишь. Хоть в чем-то мы единодушны. Не то чтобы теперь это имело большое значение. Ты виновата еще больше Микки, потому что не просто случайно прихватила его с книжной полки. Ты рылась в моем столе. Искала то, что спрятано.
Меня накрывает волной паники, потому что и я, и он – мы оба знаем, что ситуация вышла из-под контроля.
– Так вот почему ты убил Микки.
Я не до конца понимаю, зачем сказала это. Может, для того, чтобы перевести фокус
