id="id22">
Глава 20
Никак не могу выбросить из головы нашу утреннюю ссору Казалось бы, чем дольше знаю Адриана, тем легче должна его понимать, но официально заявляю, что в данный момент я в тупике. Одно из двух: или Адриан по какой-то неизвестной мне причине затаил злобу на Фредди, или – что совершенно нелепо – он ревнует.
Хотя сказать «нелепо» – значит ничего не сказать.
Я не замечала, чтобы он проявлял ко мне такого рода интерес, но за последние четыре года сама не понаслышке знакома с этим большим зеленым монстром, так что узнаю его за километр.
А может, эта ревность не имеет никакого отношения к романтике?
Единственному ребенку богатых родителей, Адриану никогда в своей жизни не приходилось ни с кем делиться, и я первая, кто за маской пай-мальчика увидела его тьму и осталась в живых, а значит, могу рассказать кому-нибудь эту историю.
Я его первый настоящий друг.
Это слово все еще кажется таким странным.
Конечно, это хрупкая дружба, но все-таки дружба.
Неужели он боится, что из-за Фредди потеряет меня?
Такую возможность полностью исключать нельзя, но это легко исправить. Как только Адриан немного остынет, я объясню, что беспокоиться не о чем. Это всего лишь танцы. После субботы я вовсе не собираюсь продолжать встречаться с Фредди.
Вот так я себя успокаиваю, когда захожу в класс на подготовительные курсы и, как обычно, усаживаюсь на последний ряд. Фредди улыбается мне с третьего ряда, но, к счастью, не пытается подойти.
А я ведь так и не нашла себе платье на эту субботу.
Сказать по правде, прямо сейчас именно это меня волнует, а вовсе не Адриан. Бал святого Бенедикта – одно из самых гламурных мероприятий в году. Как и на большинство праздников Лайонсвуда, все явятся в своих лучших нарядах, особенно постараются девушки. Танцпол наводнят платья от кутюр, и я буду…
Не в платье из универмага, точно нет.
У меня есть пара сотен баксов – от Фредди, какая же ирония – на взносы в колледж, но я могу потратить их на платье. Две сотни не сделают меня королевой бала, но все же я смогу купить на них что-то получше, чем уцененные товары в «Пенни».
Вешаю рюкзак «Бёрберри» на спинку стула и задумчиво рассматриваю его. Можно было бы попытаться продать и его тоже, но… ни за что.
Пальцы непроизвольно сжимают ремешок.
Только не это.
Впервые в жизни ощутив вкус роскоши, я совсем не хочу с ним расставаться.
Адриан заходит в класс, находит свободное место на противоположном конце и идет мимо, даже не удостаивая меня взглядом. Значит, все еще злится.
Ну и ладно. Позже с ним поговорю.
Фредди запрокидывает голову и смеется над какой-то шуткой друга, и внезапно эмоциональные американские горки этого утра делают остановку и меня охватывает волнение.
Впервые за эти годы я не буду чувствовать себя на школьном празднике третьим сортом.
Я иду на Бал святого Бенедикта.
Так вот, значит, каково это – взрослеть?
Первые танцы и первые свидания, – все то первое, что заставит меня почувствовать себя живым человеком, а не призраком, бродящим по коридорам Лайонсвуда.
Я еще раз обвожу глазами класс. Смотрю на Адриана.
Он тоже поворачивает голову в мою сторону и, встретившись со мной взглядом, криво усмехается – нет, нагло ухмыляется.
Мне становится не по себе, но профессор Кейн уже требует тишины в классе, и я откидываю все тревожные мысли. Следующие полчаса он монотонно вещает о правилах форматирования, и, как только веки у меня тяжелеют, раздается стук в дверь. Профессор Кейн замолкает и идет открывать.
У меня отвисает челюсть.
И не у меня одной.
Не уверена, кого ожидала увидеть, но уж точно не флориста с самым огромным букетом роз, который я когда-либо видела в своей жизни. Пожалуй, в нем не меньше трех дюжин цветов.
И это еще не все.
Следом за ним идет еще один флорист с невероятных размеров букетом роз абрикосового цвета. По крайней мере, я думаю, что это розы, лепестки которых накладываются друг на друга.
А за ними третий – о Иисусе, – и у него в руках какой-то гибридный сорт: красный с белой серединкой.
Розы четвертого флориста такие же темные, как глаза Адриана.
– Твою мать, – присвистывает кто-то в соседнем ряду. – Кому такое приглашение на Бал святого Бенедикта?
Должно быть, это самое роскошное приглашение на Бал святого Бенедикта в истории школы – и его делают на глазах у всех старшеклассников.
Аудитория наполняется благоговейным шепотом, и даже профессор Кейн, похоже, озадачен таким грандиозным представлением, которое так внезапно прервало его урок.
Флористы проходят мимо первого ряда.
Потом мимо второго.
И третьего.
Они проходят до самого последнего ряда и останавливаются перед моей партой.
Я поджимаю ноги, чтобы освободить им проход.
– Простите, вам пройти нужно?
Первая девушка-флорист не отвечает, но и не пытается протиснуться мимо меня. Она просто держит букет и выжидающе смотрит на меня, как будто я единственная, кто должен знать, что здесь происходит.
– Поппи.
Я оборачиваюсь, и сердце уходит в пятки, когда вижу перед собой ухмыляющееся лицо Адриана. Перевожу взгляд с него на выстроившихся в ряд флористов с букетами роз. В классе воцаряется мертвая тишина, в которой отчетливо звучит мой вопрос:
– Что происходит?
Адриан только еще ослепительнее улыбается.
– Я хочу пригласить тебя на Бал святого Бенедикта. Поппи, ты примешь мое приглашение?
Что за черт?
Уже второй раз за сегодняшнее утро я жду, что класс разразится громким хохотом, а потом кто-нибудь скажет, что это всего лишь прикол, задуманный, чтобы меня разыграть.
Но один взгляд вокруг – и я понимаю, что никому не смешно. Большинство окружающих смотрят на нас – на меня – с эмоцией, которая мне очень хорошо знакома по Лайонсвуду: жгучей завистью.
И завидуют они именно мне.
«Здорово. – Первая мысль, которая приходит мне в голову, когда обвожу взглядом эти голодные лица. Я расправляю плечи. – Теперь вы поймете, каково это».
Пока не встречаюсь взглядом с Фредди. Его расстроенный вид меня и отрезвляет.
Снова поворачиваюсь к Адриану и шиплю:
– Какого хрена ты творишь?
Флористы так и стоят с охапками роз. Молча ждут.
Так же, как и все остальные.
Адриан делает шаг ко мне и берет мою руку в свою, его хватка обманчиво нежна.
– Потому что теперь я вижу, какая ты, – выдыхает он, а потом добавляет так тихо, чтобы было слышно только мне: – Так что соглашайся, а иначе я
