двадцать, но не забывает спросить, выбрала ли я платье на Бал святого Бенедикта.
Похоже, новости разлетаются со скоростью лесного пожара, и я взмываю вверх на новую ступеньку социальной лестницы Лайонсвуда и обретаю популярность. Когда в самом разгаре урока биологии отчаянно роюсь в рюкзаке в поисках карандаша, девушка, сидящая за партой позади меня, с улыбкой протягивает свой.
– Вот, Поппи, возьми, – щебечет она. – Можешь пользоваться моим.
– О, спасибо, Молли! В конце урока обязательно верну.
– Даже не парься! – отмахивается она, а затем, перегнувшись через парту, добавляет с лукавой улыбкой: – Я когда-нибудь говорила тебе, как мне нравится цвет твоих волос?
– Не помню такого.
Вообще-то, я точно это знаю, потому что впервые в жизни заговорила с Молли. Я знаю ее имя с самого первого года обучения – она из семьи генерального директора какой-то технологической компании и знаменитой балерины – и больше чем уверена, что она никогда не удостаивала мои волосы даже мимолетного взгляда, не говоря уже о том, чтобы рассмотреть, какого они цвета.
– Такой красивый пепельный оттенок, – вздыхает она, накручивая на палец каштановый локон. – Какое фото для примера ты показываешь своему парикмахеру?
– Парикмахер тут ни при чем. Это мой натуральный цвет.
Ее губы расплываются в улыбке, обнажая щербинку между зубами.
– А веснушки? Они тоже натуральные?
Я киваю.
Молли хмыкает, показывая на маленькие коричневые точки у себя на переносице.
– Я так завидую. Мне приходится рисовать. Через месяц мне исполнится восемнадцать, тогда я наконец сделаю себе татуировку веснушек. – Она берет телефон, лежащий на краю стола. – Не возражаешь, если я покажу своему мастеру тату твои веснушки как референс?
– Э-э-э… ладно.
Молли оказывается не последней, кто закидывает меня вопросами о волосах. И веснушках.
Когда после последнего урока я убираю учебники в шкафчик, пронзительный голос разносится по коридору:
– Поппи!
Я не узнаю парочку девочек-старшеклассниц, которые набрасываются на меня, как стервятники, и заваливают вопросами о ежедневном уходе за кожей, тренировках и макияже. А когда сообщаю им, что купила свою косметику не в каком-то люксовом бутике, а в обычном маркете вниз по улице, они не издеваются и не насмехаются.
Вообще нисколько.
– У тебя такой минималистичный стиль, – вздыхает Сэди, или Саффи, или Салли.
– Мне нравятся хорошие бюджетные реплики, – поддакивает Аделита.
Они внимают моим ответам как Священному Писанию, как будто марка теней для век или увлажняющего крема может раскрыть секрет, как зацепить золотого мальчика Лайонсвуда.
А когда по пути в Западное крыло проверяю уведомления в телефоне, челюсть отвисает. В «Инстаграм» больше трехсот запросов в друзья. Еще не меньше сотни в давно заброшенном «Фейсбуке». И еще трое откопали меня на «Реддите».
О Иисусе.
Я провела четыре года в качестве незаметной декорации, а теперь внимание Адриана приковало ко мне и внимание всех остальных.
Мне бы стоило испытывать отвращение к такому резкому повороту.
Другой – более сильный, более принципиальный – так и сделал бы.
Но я слукавлю, если не признаюсь, что нет слаще этого чувства удовлетворения оттого, что наконец становишься той, кому все они завидуют.
* * *
По пути в общежитие я продолжаю просматривать запросы в друзья. Еще как минимум трое девушек останавливают меня, восхищаясь приглашением Адриана на Бал святого Бенедикта и интересуясь, нельзя ли взглянуть на фотографию моего платья.
Как будто я нуждаюсь в напоминании о том, что мне надо купить платье.
Со вздохом отпираю дверь – и тут же оказываюсь в окружении роз. Они захватили все поверхности в моей тесной комнатке, в том числе и кровать.
Не самая худшая встреча дома. Подхожу к букету, который стоит на комоде ближе всего ко мне, – с черными, как непроглядная ночь, розами. А в голове звучит голос матери: «Солнышко, ты поймешь серьезность намерений, когда тебе подарят цветы. Не искусственные, не какие-то пластиковые, а самые настоящие, выращенные и срезанные вручную. Только так и поймешь».
Я осторожно трогаю лепестки и с удивлением отмечаю, что они и в самом деле настоящие. Цветы шелковистые на ощупь, и кто-то – наверное, флористы, которые их доставили, – аккуратно обрезал стебли и заботливо поставил в воду.
Судорожно сглатываю и проверяю остальные цветы. Все они настоящие.
Сдается мне, моя мать – последний на Земле человек, к советам которого по части отношений мне стоило бы прислушиваться. Но по коже все равно бегут мурашки от эйфории. Понятия не имею, как будут строиться наши отношения с Адрианом (или как бы я, возможно, хотела, чтобы они выстраивались), но красоту этих цветов я не стану отрицать.
Пытаюсь освободить на кровати немного места среди букетов, чтобы можно было прилечь, и замираю, заметив коробку, которая притаилась за персиковыми розами.
Откуда она? Явно не моя.
Незнакомый логотип какого-то французского дизайнера. Я осторожно развязываю алую шелковую ленту, а когда снимаю крышку и… – ох…
Ох…
Я вижу, что, даже сложенное в ворохе тонкой бумаги, платье цвета Мерло невероятно великолепно.
Ткань под пальцами – мягкая и нежная, и мне кажется, оно моего размера, хотя ярлыка внутри нет.
Зато есть записка на дне коробки, и, когда до меня доходит, чьим изящным почерком выведены буквы, щеки становятся почти такого же цвета, как ткань платья.
Одно из преимуществ того, что ты принадлежишь мне.
Дай мне знать, если размер подойдет.
Под слоями бумаги обнаруживаю пару замшевых туфель «Маноло» в тон платью.
Пока не передумала, скидываю с себя школьную форму. Приходится помучиться, прежде чем сообразить, как завязать две длинные широкие лямки лифа, но, когда наконец все готово, я понимаю, что платье сидит идеально.
Платье A-силуэта подчеркивает талию, струится по бедрам, широкие лямки облегают грудь и завязываются на шее, открывая глубокое декольте. А спина открытая.
Несколько минут я верчусь перед зеркалом, восхищаясь тем, как переливается на свету шелк, напоминая жидкие рубины.
Это, бесспорно, самая прекрасная вещь, которая когда-либо касалась моего тела, и самая дорогая. В этом сомнений нет. Я даже без ценника это знаю.
Не то что дешевое барахло из секонд-хенда, которое после первой же носки расползается по швам.
Нет, эти швы – стежок к стежку, каждый нанесен так, чтобы подчеркивать все, что нужно.
Я долго еще не могу заставить себя снять его.
* * *
– Тебе понравилось платье?
Я чувствую приближение Адриана раньше, чем слышу его голос: пока запихиваю учебники в шкафчик, его рука скользит по моей талии.
От неожиданного прикосновения вздрагиваю, но быстро беру себя в руки и поворачиваюсь к нему лицом; в животе трепещут бабочки.
Привалившись плечом к соседнему шкафчику, Адриан ухмыляется
