лоскутное одеяло из озер, лесов и полей, залитое рассветным солнцем Белтайна. Юноша не сомневался, что день показался бы ему не менее прекрасным, даже не будь он так счастлив. Да, все тело его ныло в непривычных местах; да, контуры его новых татуировок зарубцевались и отзывались болью, стоило напрячь мускулы под ними, но это все были сущие пустяки, их и не замечаешь рядом с удивительным ощущением счастья, что поет в крови.
– Повернись-ка, я тебе спину потру, – велел Амбиос, плеснув воды на тряпицу. По другую сторону перегородки, где омовение совершала Шианна, зазвенел нежный девичий смех.
– Спасибо, – поблагодарил Гавен. Да, любого новопосвященного окружали заботой, но благоговейная почтительность Амбиоса застала его врасплох. Неужто так будет всегда? Почувствовать себя королем в исступлении ритуального восторга – дело одно; но теперь юноша спрашивал себя, а каково это – нести бремя титула изо дня в день.
Предплечья защипало; Гавен окинул взглядом драконов. Кое-что в нем и впрямь изменилось навсегда. Эти татуировки уже никуда не денутся. И Шианна навеки принадлежит ему.
Он торопливо домылся и надел принесенную ему льняную тунику без рукавов, выкрашенную в яркий зеленый цвет и расшитую золотом. Он и вообразить не мог, что в запасах у друидов хранится такая роскошная вещь. Юноша затянул кушак и препоясался мечом. Клинок казался новехоньким – годы и века не оставили на нем своего отпечатка; а вот кожа ножен изветшала и швы местами разошлись. Надо будет распорядиться, чтобы сшили новые, подумал про себя Гавен, выходя из лиственного шалаша.
При виде Шианны он напрочь позабыл о мече. Молодая женщина была одета в платье такого же по-весеннему яркого зеленого цвета, как и его туника; чело ее венчал свежий боярышниковый венок. В солнечном свете ее волосы сияли червонным золотом.
– Владычица… – Гавен поднес к губам протянутую ему руку. «Счастлива ли ты так же, как и я?» – словно бы спрашивал он своим прикосновением.
– Любовь моя… «Еще счастливее», – отвечал ее взгляд. Гавену внезапно отчаянно захотелось, чтобы поскорее настала ночь и они снова остались вдвоем. Сейчас Шианна была просто смертной женщиной, но в его глазах она казалась прекраснее самой Богини, явившейся ему предыдущей ночью.
– Гавен… господин мой… – пролепетала Лизанда. – Мы принесли завтрак.
– Надо бы подкрепиться, – прошептала Шианна. – Внизу готовятся к пиру, но к еде приступят только после того, как в полдень потанцуют вокруг древа.
– Я уже насытился, – промолвил Гавен, ласково сжимая ей руку, – но очень скоро проголодаюсь снова…
Шианна покраснела, рассмеялась и потащила его к столу, где уже расставляли холодное мясо, хлеб и эль.
Но не успели молодые люди приступить к трапезе, как от подножия холма послышались истошные крики.
– Нас уже зовут вниз? – удивилась Шианна. Однако ж голоса звучали не по-праздничному тревожно. Вскоре уже можно было разобрать слова:
– Бегите! Они идут – спасайтесь, прячьтесь!
– Да это Туарим! – воскликнула Лизанда, оглядев склон. – Что же случилось?
Гавен вскочил на ноги – сказалась военная выучка, которая, как ему казалось, осталась в далеком прошлом, – и схватился за рукоять меча. Шианна хотела было что-то сказать, но, встретившись с ним взглядом, прикусила язык, поднялась от стола и встала рядом с юношей.
– Говори. – Гавен шагнул навстречу молодому друиду, который, пошатываясь и хватая ртом воздух, уже преодолел последние несколько шагов до ровной площадки на вершине.
– Это отец Павел со своими монахами, – пропыхтел Туарим. – У них веревки и молоты. Он грозится обрушить священные камни Тора!
– Да это же просто горстка дряхлых стариков, – успокаивающе проговорил Гавен. – Мы не подпустим их к кругу камней. Они не сумеют сдвинуть с места ни нас, ни камни, даже если вконец обезумели. – Юноше просто не верилось, что добросердечные монахи, у которых он учился музыке, вдруг превратились в разъяренных фанатиков, даже при том, что они целый год внимали громогласным обличениям отца Павла.
– Дело не в монахах, – Туарим сглотнул. – Здесь солдаты! Гавен, мы должны увести тебя в безопасное место! Отец Павел послал гонца в Деву и призвал римлян!
Гавен вдохнул поглубже; сердце его неистово заколотилось в груди – юноша от души надеялся, что его волнения никто не заметил. Он отлично знал, как римляне обходятся с дезертирами. В первое мгновение он уже был готов броситься наутек. Но ему уже доводилось спасаться бегством, и если его до сих пор жег стыд при мысли о том, что он удрал с войны, которая не имела к нему никакого отношения, и из армии, в рядах которой никакой присяги не приносил, как он сможет жить в ладу с самим собою, если бросит народ, еще вчера приветствовавший его как Пендрагона на Священном Торе?
– Вот и славно! – Гавен заставил себя широко улыбнуться. – Римляне – разумные, здравомыслящие люди; их закон защищает все религии. Я им объясню, что происходит, и они помешают назарянам повредить нашим камням.
Лицо Туарима прояснилось, и Гавен позволил себе выдохнуть, от души надеясь, что слова его обернутся правдой. Как бы то ни было, менять решение было поздно: сам отец Павел, побагровевший от натуги и ярости, уже вскарабкался на вершину.
– Гавен! Сын мой, сын мой, что они с тобой сделали? – Священник шагнул к юноше, заламывая руки; следом за ним появились еще трое братьев. – Тебя принудили поклоняться идолам? Эта мерзкая блудница совратила тебя на грех и позор?
Разъяренный старик выглядел до крайности нелепо, но Гавену было не до смеха. Побледнев от гнева, он встал между монахом и Шианной.
– Меня никто ни к чему не принуждал – и никогда не принудит! А эта женщина – моя жена, так что придержи свой грязный язык за зубами и не смей говорить про нее гадости! – К тому времени на вершину Тора поднялись и остальные назаряне; при них и впрямь были молоты и веревки из сыромятной кожи. Гавен жестом велел Туариму увести Шианну подальше.
– Она – бесовка, сеть дьявольская, орудие Сатаны, который через искусительницу Еву вверг во грех весь род человеческий! – завопил отец Павел. – Но еще не поздно, мальчик мой! Даже блаженный Августин сумел покаяться, а ведь все свои юные годы он провел во грехе. Если ты исполнишь епитимью, эта одна-единственная провинность тебе не зачтется! Отринь ее, Гавен! – Он протянул руку. – Ступай поскорее со мной!
Гавен в изумлении глядел на него.
– Отец Иосиф был святым человеком, благословенной душой; он благовествовал о любви. К нему я, возможно, и прислушался бы, да только он никогда не произнес бы подобных слов. Ты, старик, совсем помешался! – Юноша ожег остальных негодующим взглядом, и оробевшие монахи испуганно отпрянули.
– А теперь мой
