омыли и перевязали; рядом с ним бодрствовала Шианна. Кровотечение удалось унять; но наконечник копья все еще торчал в его груди, а дух блуждал в пограничных пределах между смертью и сном. Кейлин запретила себе оборачиваться, чтобы посмотреть, не изменилось ли чего-нибудь. Если Гавен очнется, кто-нибудь ее позовет; она не станет отнимать у Шианны последнее жалкое утешение – возможность побыть с Гавеном наедине.
Угасающий день одел землю золотистой дымкой, мерцая в туманах, что уже заклубились вокруг невысоких холмов. Недвижно застыли тростники, и открытая вода, и деревянные понтоны. Ничто не нарушало тишину и покой заливных лугов и поросших деревьями островов-холмов. Куда бы Кейлин ни кинула взгляд, везде царил мир. «Это все иллюзия, – внушала себе она. – В такой день над землей должно бушевать грозе и огню!»
Взгляд ее задержался на плетеных из лозы хижинах, скучившихся вокруг церквушки отца Иосифа – и Верховную жрицу внезапно захлестнула жгучая ненависть. Святой старик мечтал о том, как две общины будут жить бок о бок и каждая пойдет своим путем к общей цели, которая объединяла Кейлин с отцом Иосифом; но Павел уничтожил эту мечту. Однако ж и у хижин не видно было ни души. Болотные жители рассказали, что, когда сгустилась тьма, монахи в панике бежали прочь, моля о спасении от демонов, которых сами же и вызвали.
За церковью пролегала дорога на Акве Сулис – белая лента вела на север. Сейчас она казалась пустынной; но как скоро старик Мацеллий забеспокоится о судьбе солдат и вышлет новый отряд – выяснить, что сталось с первым?
Гавен убил пятерых, а когда пала тьма, острые ножи болотных жителей покончили с остальными. Тела оттащили подальше и бросили в болото, чтобы не осквернять Тора. Но монахи наверняка уже на пути к городу – спешат сообщить римлянам, что сюда приходили солдаты; и возмездие уже грядет – армия сурово расправится с бунтовщиками.
«Они придут – и докончат то, что начали, явившись с огнем и мечом на остров Мона, когда я была еще дитя. Орден друидов и служение нашей Богине обречены…» – мрачно думала Кейлин. Но в тот момент ей было все равно. Окаменев от горя, она глядела вдаль; солнце село, и мир погрузился во тьму.
В кромешной тьме на плечо Кейлин легла чья-то рука – и жрица пришла в себя. Никаких надежд она не питала; но, уйдя в себя, она по крайней мере немного успокоилась.
– Что такое? Это Гавен?..
Рианнон покачала головой.
– Он все еще спит. Но ты нужна всем нам. Владычица, все друиды и посвященные жрицы собрались здесь. Они напуганы: одни хотят бежать прочь, прежде чем явятся римляне; другие намерены остаться и сражаться до конца. Поговори с ними – скажи нам, что должно делать!
– Сказать вам? – Кейлин покачала головой. – Вы вправду думаете, будто моя магия так могущественна, что мне достаточно прошептать заклинание, и все снова станет хорошо? Я не сумела спасти Гавена – с чего вы взяли, что я смогу спасти вас?.. – В сумеречном свете Верховная жрица заметила, как лицо Рианнон исказилось от боли, и умолкла на полуслове.
– Ты – Владычица Авалона! Ты не можешь просто взять и отойти в сторону только потому, что утратила надежду. Мы в таком же отчаянии, как и ты, но ты всегда учила нас, что нельзя идти на поводу у своих чувств: надобно успокоиться, взять себя в руки и предоставить решение нетленному духу, что живет внутри нас…
Кейлин вздохнула. Ей казалось, что дух ее умер, когда Павел обрушил священные камни; но поступки и действия женщины, которой она была когда-то, по-прежнему связывали ее по рукам и ногам. «Это правда, что самые прочные цепи – те, которые мы куем себе сами», – подумала она.
– Хорошо же, – произнесла она наконец. – От этого решения зависит жизнь каждой из нас. Я не могу принять его за вас, но я приду – и мы обсудим, что делать.
Один за другим друиды, прихрамывая, входили в оскверненный круг. Амбиос принес кресло Верховной жрицы, и Кейлин обессиленно опустилась на него, с болью осознав, сколько времени провела на ногах. Она давно научилась не обращать внимания на нужды тела, но сейчас она как никогда ощущала тяжкое бремя всех своих шестидесяти лет.
На земле расставили несколько масляных светильников. Их неверный подрагивающий свет казался Кейлин отображением ее собственной тоски и страха.
– Нам нельзя здесь оставаться. Я не настолько хорошо знаю римлян, но все слыхали о том, какие кары ожидают поднявших руку на римских солдат. Если пленников захватили в ходе войны, то их продают в рабство, но если мирные жители посмеют взбунтоваться и ответить захватчикам ударом на удар, их распинают на кресте.
– Нам, бриттам, не дозволено носить оружие, чтобы мы не использовали его против римлян, – подсказал кто-то.
– Стоит ли удивляться? – с горькой гордостью произнесла Рианнон. – Вы посмотрите на Гавена: он римлян своим мечом в капусту искрошил! – Все взгляды на миг обратились к двум недвижным фигурам под лиственным навесом.
– Как бы то ни было, нас они, ясное дело, не пощадят, – проговорила Эйлунед. – Мне рассказывали, как легионеры обошлись с женщинами Моны. Лесную обитель для того и основали, чтобы защитить уцелевших жриц. Зря мы оттуда ушли!
– Вернеметон лежит в руинах, – устало сообщила Кейлин. – Лесная обитель продержалась так долго только потому, что старый архидруид Арданос заручился дружбой нескольких влиятельных римлян. А мы тут с тех пор жили в мире, поскольку власти знать не знали о нашем прибежище.
– Если мы тут останемся, нас всех перебьют – а уцелевшие позавидуют мертвым, – промолвила Маргед. – Но куда же нам идти? Даже в горах Деметии нам не спрятаться. Может, попросить болотных жителей, чтобы они смастерили нам кораклы[17], и уплыть на острова за западным морем?
– Увы, – вздохнула Рианнон, – бедный Гавен, надо думать, окажется на тамошних островах раньше нас.
– Тогда бежим на север! – предложил Амбиос. – Каледонцы не склонились перед Римом.
– Во времена Агриколы каледонцев удалось усмирить, – отвечал Браннос. – Как знать, не попробует ли однажды какой-нибудь честолюбивый император снова прибрать их к рукам? Кроме того, у северян есть свои жрецы. Чего доброго, нам они не обрадуются.
– Выходит, Ордену друидов Британии пришел конец, – тяжко вздохнула Рианнон. – Нужно будет отослать детей, которых доверили нам на воспитание, обратно к их родне, а самим нам придется бежать порознь из этих мест и выживать как сможем.
Браннос покачал головой.
– Стар я уже для такой беготни. Я останусь здесь. И пусть себе римляне делают с моими дряхлыми костями все, что
