насмарку, когда извращенец наступил мне на икру. Однако был здесь и один плюс: из-за мучительной боли в ноге последствия удара по лицу почти не чувствовались. Я ощупал физиономию: под обоими глазами появились припухлости, которые завтра превратятся в черно-фиолетовые синяки, если еще не превратились.
На то, чтобы встать, ушло полчаса. Первые десять минут я забирался на диван. За следующие десять минут успел подняться, с воплем шлепнуться обратно, совершить еще одну попытку встать и снова упасть. Когда мне наконец удалось выпрямиться, я открыл входную дверь, чтобы выйти на крылечко. Легкий ветерок успокоит мои раны.
Оказавшись на крыльце, я не стал садиться: у меня были существенные сомнения, что потом удастся встать. Вместо этого я навалился на перила и принялся смотреть на наш квартал. Горели уличные фонари, и хотя я уже несколько лет не курил, сейчас, пожалуй, высадил бы целую пачку, окажись она у меня.
Посреди квартала кто-то брел в мою сторону по улице, едва волоча ноги. Я узнал походку, еще не успев разглядеть лицо. Этого парня звали Дон, но ребята с заправки прозвали его Долдон. Ему было около тридцати, но двигался он как пенсионер с обострением геморроя. Не будучи под кайфом или вусмерть пьяным, Дон постоянно пытался что-нибудь продать соседям – таблетки с синтетическими опиатами, травку, приемник, якобы найденный им на улице, – или просто останавливался поболтать. Я старался держаться от него подальше, избегая ненужных искушений, но, встречая нас с женой и дочкой на прогулке, Дон немедленно приходил в восторг и сам словно становился ребенком. Давал пять Энджи, спрашивал, как у нее дела, потом приветствовал нас с Кейт обычным для Локсбурга восклицанием «Приветики!» и начинал делиться местными сплетнями. В некоторых городах есть записные местные пьянчужки. А у нас был Дон-Долдон, законченный полинаркоман-алкоголик.
– Приветики! – произнес он.
– Йо! – отозвался я на филадельфийский манер.
– Как жизнь?
– Ничего.
– А чё с лицом? – Он сменил позу и двинулся ко мне, чтобы получше разглядеть мою физиономию. – Вот дерьмо, братан. Получил по морде?
– Ты бы видел мужика, с которым мы сцепились.
– Да ну? – с энтузиазмом подхватил он. – Спорим, ты его как следует отхреначил?
– Отхреначил что надо.
– Ясное дело, братан, ясное дело.
– Идешь домой, Дон?
– Ага-ага. А ты?
– Я и так дома. Живу тут.
– Ну ясно. Угу. Дошло.
Мы немного постояли – я на крыльце, он на тротуаре – в ненапряжном молчании.
– Как твой ангелочек Энджи? Давненько не видел, чтобы вы гуляли.
Мне вдруг стало грустно не за себя, не за Кейт и Энджи, а за Дона, которому предстояло вот-вот узнать страшную новость.
– Знаешь, Дон, она… она умерла, чувак.
Он отвернулся и стал смотреть вдоль улицы, пряча от меня взгляд.
– Слышь, братан… Энди. Надо мной вечно прикалываются. Я знаю, это чисто чтобы повеселиться, но… В смысле, ты ведь сейчас не прикалываешься?
– К сожалению, нет. У нее было больное сердце, как у многих детей с синдромом Дауна. Мы знали, что такое может случиться, но… – Я поднял глаза к небу, заметил пару звезд и решил, что сейчас они как нельзя более кстати.
Дон задрал футболку, обнажив волосатый живот, высморкался в подол и вытер им же слезы. Потом поднялся по ступеням ко мне на крыльцо и крепко обнял. Я тоже обнял его и поморщился, потому что и лицо, и нога отозвались болью. Наконец я похлопал Дона по спине, и он меня отпустил.
– Ужасно жаль, братан. Я, типа, любил ее.
– Знаю. Ей нравилось с тобой болтать. Ты обращался с ней по-доброму.
– Кейт держится? Может, мне зайти и передать мои соболезнования?
– Дон… ты же знаешь обо всем, что творится в городе. Как ты мог ничего не слышать?
– Да меня несколько дней не было. Знаешь же, как иногда случается.
– Да уж, знаю.
– Ты ведь тоже раньше на наркоте сидел?
– Ага. Годами торчал.
– Значит, понимаешь.
– Еще как. Дон… Кейт тоже умерла. Когда Энджи не стало… Кейт решила уйти с ней.
– Ох.
– Мне жаль, чувак, – проговорил я. Эти слова показались мне самыми подходящими, хотя я точно не знал, о ком или о чем говорю. Может, я имел в виду вообще все на свете.
– Лучше бы я узнал раньше, – пробормотал Дон. – Хотел бы я помочь вам всем или еще чего.
– Спасибо тебе. Ладно, мне пора. Пойду в дом, ладно?
Дон кивнул и спустился с крыльца на тротуар.
– Сочувствую, – сказал он, – твоей потере. Очень жаль.
А потом сделал кое-что странное, но от всего сердца, и это меня очень тронуло. Он снова преодолел три ступени крылечка и еще раз меня обнял. И опять спустился на улицу.
– Энди, братан… Если вдруг чё, ты дай мне знать. Может, дури какой надо будет… чтобы пережить все это, так ты обращайся.
Я не обиделся. С точки зрения наркомана, предложение было самым что ни на есть добрым и великодушным. Мы ведь оба понимали расклад.
И бог мой, подумалось мне, как восхитительно было бы прямо сейчас забыться. Принять что-нибудь и заглушить телесную и душевную боль. На две сотни баксов, которые достались мне от священника, можно купить достаточно дури, чтобы страдания прекратились навсегда. Я настолько всерьез задумался об этом, что стал облизываться, а в предплечьях возник зуд, как бывало раньше в предвкушении дозы.
А потом я вспомнил отца Глинна. И его фотографии. И самодовольную улыбку, мелькнувшую у него на лице, когда он выходил из моего дома. И сказал:
– Спасибо, Дон. Может, как-нибудь потом.
– О’кей, братан, – ответил он. – Ты, Энди, сейчас лучше поспи.
И Дон-Долдон, который месяцами носил одну и ту же заскорузлую от грязи одежду, годами не стригся, а вместо ванны погружался разве что в мелкие, полные тины затоны у берега реки Саскуэханны, мягко добавил:
– Без обид, братишка, но ты дерьмово выглядишь.
Нейтан
Однажды на работе несколько лет назад Честер Стэнли взвалил на плечо железную болванку десять футов длиной, весившую пятьдесят фунтов, чтобы отнести в другой конец цеха. Сосредоточенный на своем занятии, он не заметил, что я стою рядом, слишком быстро повернулся, и болванка ударила меня в висок, да так, что я упал на колени. Через час боль почти прошла, однако весь день в ушах стоял слабый высокочастотный звон, который не унялся даже после того, как Честер отвел меня в бар «У Макси», чтобы в качестве извинения угостить пивом.
Точно так же звенело у меня в ушах и теперь, когда я спустился с чердака и обнаружил Лили на полу со
