Третьей. Малозначимой, но все же требующей решения задачей, был суд над теми, кто творил бесчинства над населением Хвилей. Среди тренируемых здесь головорезов, по законам текущего времени разобраться, и коли виновны, привести меры пресечения в действия.
Ну и напоследок — Фому Кремня повесить. Прямо у ворот, вон на том дубе.
Пальцем ткнул. Допрашивать его бесполезно. Он не сломается, не зря его Кремнем прозвали. Но то, что повинен он во многом, это я был уверен. Когда я, прошлый я, еще здесь рос, он уже лютовал. Сам я знал, что несколько человек забил он для своего удовольствия. Ну и крестьяне-то, конечно, все про него знали и ненавидели. Только боялись, человек князя, близкий и сделать ему ничего не могли и не смели. Даже жаловаться не смели.
Но пришла пора. Уверен, лояльность населения это повысит.
— Когда вешать прикажешь, Господарь? — Спросил сотник.
— Да, прямо сейчас, до нашего отъезда. Поговорить с ним хочу, напоследок. В глаза посмотреть. Он же, знаю я его, упырь еще тот. Стольких людей побил, замучил, снасильничал. Не человек, бес настоящий. Что есть, то есть — упырь.
— Сделаем. — Но стоял сотник, мялся.
— Чего?
— Да… Господарь. Задач-то много, пленных здесь с полсотни. Если в дозоры…
— Понял. Еще сотню оставлю. Она у тебя будет вся здесь работать. А дозорами другой человек и иные бойцы займутся.
Служилый человек поклонился и отправился выполнять приказ. Ну а я, выделив еще одного сотника и выдав ему схожие распоряжения, как остающемуся и отвечающему за дозоры, снаряжаться двинулся. До отъезда нужно мне к княжне зайти. Хотя, какая она княжна, царица выходит или как… Принцесса? Хотя вроде не в русской традиции так величать.
Сидит там, перепуганная, дрожит. Поговорить надо, вразумить. И только тогда ехать.
Облачился, но пока не одоспешился, поднялся.
В коридоре, как обычно было темно. Глаза мои уже прилично привыкли к темноте и видели, как трое моих телохранителей разместились у двери в покои главы терема, занятые девушкой. Русские спали, татарин бодрствовал. Посмотрел на меня, поклонился.
— Как она, спрашивала чего?
— Нет, господин мой. Думаю… Думаю спит. Было тихо. Казак Богдан первый сторожить. Сказать, что слышать слезы… А потом тихо. Мы не входить, как ты велеть.
— Хорошо. Буди всех, мы собираемся. Две сотни здесь остается. Распорядись еще раз, чтобы княжну берегли как зеницу ока. Чтобы еду всю проверяли на слугах, только потом сами ели и тем более ей давали. Девку ей какую-то найти бы надо, пока Ванька мой не добрался досюда, хотя… — Я почесал затылок. Ваньку отставить, времени много до этого, он с основным войском только подойдет. — Девку найти из крестьянских.
Абдулла кивал.
Я толкнул Пантелея и Богдана, они проснулись, начали быстро собираться.
— Господарь, что стряслось? — Прогудел богатырь.
— Все хорошо. Выдвигаемся дальше. К стенам Москвы. Время пока есть, собирайтесь.
Они спешно стали приводить себя в порядок. Вообще бойцы, что ночевали в коридоре, сторожили и в комнатах тоже просыпались. Здесь, видимо, самое теплое и самое уютное место было. И пока вестовые расталкивали бойцов в полевом лагере, здесь люди продолжали отдыхать. Но, пора было собираться. Кому в дозоры, кому с местным населением работать. Все же преимущественно здесь, в тереме были люди либо из моей, точнее еще Якова сотни и те, кто здесь остается. Смешались люди, так уж вышло, в процессе штурма.
— Так, Богдан. — Я обратился к казаку. — Ивана Петровича, который Буйносов-Ростовский, с собой берем. Он кравчий Шуйского. Есть у меня мыслишки кое-какие.
— Ага, господарь, найду. Подготовлю. — Он закивал. — А с остальными что?
— Я распорядился. Те, кто здесь остаются, наши. Суд чинить будут. Над разбойниками, которых Мстиславский нанял, а люди его тренировали здесь. А остальные, которые безвинные, посидят пока. Время покажет.
— А ведьма? — Он кашлянул. Видно было, что не люба она ему. То ли опасался казак колдовства, то ли… В общем не хотел никакого дела с ней иметь и, видимо, предпочитал, чтобы ее повесили. Или сожгли. Это по манере речи мне сразу стало ясно.
— Ох, времени нет. С ней бы говорить и говорить. Она про все дела князя же знает. Про книги она сказала. Абдулла их все нашел, принес. В приемном покое все. Но, говорить-то лучше, может еще что вскроется.
— Ох, господарь. Может, от греха…– Он кашлянул, дотронулся пальцами до горла. Недвусмысленно намекнул, что рекомендует ее все же повесить.
— Может, потом. Ты пойми, казак. Она про все и про всех знает. Сколько ядов и кому варила. Чего, кому и для чего давалось. Это очень важно. Она же при всем честном народе это может сказать. А потом… — Я сделал многозначительную паузу. — Если покается, то в монастырь. А нет, так толпа решит, что с ней делать.
— Так-то оно так. Но как бы чертей в помощь себе не позвала.
— Не позовет. — Серьезно, смотря ему прямо в глаза, сказал я. — Все хорошо будет.
— Бесстрашен ты, господарь. В который раз дивлюсь. И боя не боишься, и беса, и слова колдовского. — Он поклонился в пояс.
— Давай, готовь мне человека, Богдан. — Я хлопнул его по плечу, когда он разогнулся. — Собираемся, время не тратим.
С этими словами я, дав понять, что переговоры окончены, подошел к двери. Толкнул. Вошел.
Комната была все та же, свечи потушены, ставни прикрыты. Стол на том же месте и табурет, где я оставил. Чуть сдвинулись с места бадейка с водой и кувшин. Яд-то я вчера еще забрал, а вот обычную воду оставил. Еще на лавке, что близ двери, лежало свернутое платье. Видимо, казак все же раздобыл для нее одежду. Или кто-то из служилых людей принес.
Отлично.
Судя по изменениям, княжна послушалась, умылась и легла спать. Ну, или пытаться уснуть. Такой стресс, попытка убийства, гонка, скачка, дальняя дорога, угрозы, все это не хорошо действуют на человека. А совсем наоборот. Вон даже Лыков-Оболенский, мужчина в самом расцвете сил, и тот выглядел утомленным. Да, он был ранен, но точно не только рана лишила его сил.
Девушка спала, укутавшись покрывалом. Жива. Я прислушался. Точно, дышит.
А то мало ли. Хотя с собой покончить — страшный грех, но черт их здесь всех знает.
— Княжна. — Проговорил я спокойно. — Княжна, поговорить надо.
Она завозилась, резко дернулась, ойкнула, подобралась, вжимаясь в изголовье кровати, в стену, прикрывая себя покрывалом.
— Ой. — Глаза широко открытые, испуганные.
— Спокойно, княжна. Тебя никто не тронет. Послушай меня. — Я поднял руки, показывая, что в них ничего нет. Сам замер у двери, не пытаясь двигаться дальше. — Мы пришли тебя спасти. Ты в безопасности, все хорошо.
— Кто ты? Кто… Вы? — проговорила тихо, голос ее дрожал.
Но, черт возьми, это уже прогресс. Вчера ночью слов из нее вытащить хоть каких-то было невозможно. Да это и понятно. Когда два мужика запираются с тобой, грозятся убить, а снаружи какие-то люди толпой ломятся, еще какие-то вполне серьезно настроенные вооруженные люди, легко потерять дар речи. Она еще хорошо держалась.
— Я. Игорь Васильевич Данилов. — Улыбнулся ей, все еще держа руки на виду и стоя у входа. — Я присяду, и мы поговорим.
Сделал шаг к табуретке. Она вроде бы никак не реагировала, смотрела только глазами, и я ощущал, что ей страшно. Но, не пыталась она сорваться с кровати и вжаться в самый дальний от меня угол. Уже хорошо, уже прогресс.
— Так кто ты? — Спросил, когда занял сидячее положение. Так, по идее, ее должно было меньше пугать. Фигура возвышающегося человека все же выглядит более опасной.
— Я… — Она почти простонала это. — Я не знаю.
— Ты монахиня? — Раз в монастыре жила, то, как бы, а почему бы и нет.
— Нет… Нет, пострига мне не дали. Но я среди них, среди женщин жила долго.
— Скрывали тебя?
— Не знаю.
— А что те люди говорили, которые везли тебя сюда?
Она задрожала. Воспоминания были явно не самые приятные.
— Говорили, что… Что… — Глаза ее наполнились слезами, она всхлипнула, и ее тут же затрясло. — Нет, нет… Я не плачу. Не плачу, господарь. Нет…
