Однако подольститься к тем, кто открыто объявляет силу единственным аргументом, невозможно. Партия центра, в марте 1933-го голосовавшая за предоставление Гитлеру чрезвычайных полномочий, была распущена, церковные школы закрыты, политические темы в церковных проповедях запрещены. И германские епископы смолчали. Смолчал даже Ватикан, уже в июле 1933-го заключивший конкордат с новым немецким правительством. «Ватикану пришлось выбирать между соглашением и возможным уничтожением католической церкви в рейхе, – разъяснял Пий XI. – Духовное благополучие двадцати миллионов католических душ было нашей первой и единственной заботой». Служение антихристовой власти святой отец, очевидно, не считал очень уж серьезным духовным неблагополучием. Зато нарушение конкордата даст нам повод для протеста, успокаивал он сомневающихся, но на конкретный протест так никогда и не отважился, ограничиваясь общими словами насчет того, что истинная вера не допускает вытеснения религиозных ценностей земными, такими как раса, народ или государство. Германские же епископы, «не замечая» ни массовой стерилизации и эвтаназии «неполноценного человеческого материала», ни концлагерей, ни гонений на евреев, просили Ватикан только осудить атеизм и ограничение религиозных свобод. Вера без дел мертва есть – эти утопические крайности волновали ответственных иерархов как минимум во вторую очередь.
Нет, отдельные священники выказывали истинный героизм, но церковь как социальный институт вела себя так же практично, то есть так же непрактично, как и земные институты: все они пытались использовать Гитлера, но были использованы им. Вообще складывается грустное впечатление, что врагами Гитлера становились только те, кого он сам объявлял своими врагами, а до тех пор и они стремились с ним поладить. Даже те евреи-полукровки, которым в виде особой чести дозволялось служить в вермахте, большей частью старались удвоенным усердием смыть позорное пятно с себя и своих родных, закрывая глаза на ужасающее положение остальных соплеменников. И либеральный мир, с самого начала отказавшись принять евреев у себя, даже и во время войны не вступался за них хотя бы в форме угроз, опасаясь подлить воды на мельницу геббельсовской пропаганды: вы-де воюете за евреев. Тут надо признать, что евреям страшно повредило их мнимое лидерство: очень и очень многие граждане «цивилизованных стран» искренне считали евреев и вождями социализма, которыми они не были, и вождями капитализма, которыми они также не были. Проклятие мнимого лидерства тяготеет даже над Израилем: он представляется арабскому миру неким восточным авангардом Запада, тогда как в случае по-настоящему опасного конфликта Запад почти наверняка снова его сдаст.
В мире политики всех интересуют только собственные интересы, причем именно сегодняшние, а не послезавтрашние. Любопытно проследить, как буквально к каждой из сторон-участниц довоенной бучи рано или поздно возвращалось сотворенное ею же зло. Охранители Российского государства соорудили фальшивку о всемирном еврейском заговоре для дискредитации своих внутренних противников – и она сделалась главным воодушевляющим образом и пропагандистским прикрытием агрессии против России. Немецкий генштаб запустил в российский тыл Ленина – и получил красное знамя над Рейхстагом. Прибалтийские народы выдавили своих немцев – и радикализировали будущих теоретиков национал-социализма вроде Розенберга, вернувшихся из изгнания в грозе и буре. Впрочем, как раз для прибалтов Сталин, возможно, и в самом деле был хуже Гитлера, а потому у них и нет повода для национального покаяния за то, что прибалтийские патриоты управились со своими евреями практически без помощи немцев: к чему вспоминать о неприятных мелочах – всем куда приятнее считать себя исключительно жертвами.
Вопреки педагогической либеральной сказочке о всеобщем послевоенном покаянии всех вольных и невольных европейских пособников Гитлера, в реальности – и это очень хорошо показано Л. Млечиным – покаялись только невиновные – виновные ни в чем не покаялись. Их оправдания повторяются и развиваются их наследниками и по нынешнюю пору, и это естественно и неизбежно – ей-богу, лучше было бы, пожалуй, раз и навсегда постановить, что никакой народ никогда и ни в чем раскаяться не может (разве что свалив вину на каких-то якобы соблазнивших его козлов отпущения, чтобы отторгнуть их от своего немедленно очистившегося тела), чем сеять все новую и новую вражду всеобщим требованием покаяния от всех, кроме себя. Всякое мышление есть не что иное, как подтасовка, и для того чтобы человек не имел нужды оправдывать зло, требуется прежде всего, чтобы он не мог извлечь из него никакой жизненно важной выгоды. А если зло открывает путь каким-то страстным надеждам – всегда отыщутся и софизмы для его восхваления даже у служителей религии всемирного братства и безграничного милосердия. Митрополит Анастасий, председатель Архиерейского синода Русской православной церкви за рубежом, в приветственном адресе называл Гитлера посланным Богом будущим спасителем от большевизма, за которого молится вся Россия, «ибо не один только германский народ поминает Вас горячей любовью и преданностью перед Престолом Всевышнего: лучшие люди всех народов, желающие мира и справедливости, видят в Вас вождя в мировой борьбе за мир и правду».
Карловацкая церковь поддерживала Гитлера с первых шагов и после его прихода к власти пользовалась его покровительством, ей было позволено открыть православную академию и построить храм в Берлине, дабы обеспечить духовное благополучие своих прихожан. А Второй Карловацкий собор в 1938 году осудил католическую церковь за критику антисемитских крайностей нацизма. Желание любой ценой свести счеты с собственными врагами заставляло искать и находить оправдание тому, кого мистическое сознание вполне могло счесть земным воплощением дьявола. Даже 22 июня протоиерей Александр Киселев ужаснулся лишь в первый миг: «Боже мой, ведь там уже льется русская кровь!.. И как встречная волна моего сознания: но ведь только этой кровью может прийти освобождение от того моря крови и мук, которые претерпевал народ наш под коммунистической властью».
От дарующего надежду самоослепления не спасала ни вера, ни философский ум. Л. Млечин цитирует письмо литератора Романа Гуля (дворянина, замечу в скобках, дабы его фамилия не вызвала несправедливых подозрений) знаменитому философу Ивану Ильину: «У меня до сих пор среди вырезок имеются Ваши прогитлеровские (из «Возрождения» и др.) статьи, где Вы рекомендуете русским не смотреть на гитлеризм “глазами евреев” и поете сему движению хвалу! <…> Для Вас, как Вы сказали, “раса, кровь, наследственность” незыблемы. И посему епископ Иоанн Шаховской “жиденок”», – об этом нужно помнить, читая сегодняшние «патриотические» хвалы Ильину за «кристальную ясность анализа» такого, по его словам, «сложного, многостороннего и, исторически говоря, далеко еще не изжитого» явления, как фашизм: «В нем есть здоровое и больное, старое и новое, государственно-охранительное и разрушительное. Поэтому в оценке его нужны спокойствие и справедливость».
Философ прав даже в еще большей степени, чем полагают адвокаты фашизма: абсолютно больных и абсолютно разрушительных социальных качеств не бывает точно так же, как не бывает абсолютно ядовитых веществ, – все определяется дозой. А потому и в фашизме нет таких элементов, которые в других количествах и сочетаниях не могли бы оказаться полезными и даже этически приемлемыми. Даже и в безумной расовой теории можно найти зачатки истины, если под ней понимать стремление учитывать биологические факторы социального бытия. Отсутствие точных границ между фашизмом и нефашизмом, наличие в любом социальном устройстве тех самых элементов, которые – в совершенно другой, разумеется, дозе! – ужасают нас в фашизме, открывают сегодняшним друзьям Гитлера неограниченные возможности под маской объективности выступать его адвокатами.
Но если ни вера, ни глубочайшее философское образование не могут стать преградой фашизму, что же тогда все-таки может послужить его профилактикой? Л. Млечину близки мысли Теодора Адорно о «Воспитании после Освенцима»: «Именно готовность быть заодно с властью и подчиняться тому, кто сильнее, и создала мучителей». Противоядием против этой готовности Адорно считал «необходимость противодействия господству любого коллектива». Любого! Раз фашисты стремятся сделать из общества кинжал, давайте превратим его в кисель, в порошок – тогда уже они точно не смогут им воспользоваться. Правда, кисельное общество уже не сможет противостоять никакому, даже самому маленькому кинжальчику, но зачем об этом думать, нам нужно свести счеты с собственными врагами.
Генералы всегда готовятся к миновавшей войне. Если к Гитлеру на поклон ездил такой романтик, как Гамсун, если фашизм вызывал нежность у такого ненавистника всякого коллектива, как Селин, если Жан Жене с признательностью поглядывал на коллаборационистов за то, что перед ними трепещут ненавистные ему добропорядочные господа… Да и нашим главным национал-большевиком, скорее всего, движет ненависть к благополучной респектабельности…
