пережитом", производившей на многих читавших ее впечатление большее, чем "Один день Ивана Денисовича". В свое время Александр Солженицын, прочитав повесть Дьякова, приветствовал ее появление, однако разница состояла в том, что Дьяков до конца своих дней был и остался коммунистом, гордящимся, что в его рабочем кабинете висит портрет Ленина. В 1987-м году один из выпусков программы "Взгляд" с участием журналиста Владимира Мукусева был посвящен фигуре Бориса Дьякова".
Всё это зачин для совершенно отдельной истории, потому что этот Дьяков время от времени пробегал в моей жизни, будто заблудившийся в театре пожарный — быстро и хлопотливо, топоча по сцене на фоне задника. Но я уже выпил водки и пришёл в благодушное состояние, а эта история благодушия не терпит. Пойду наберусь ещё благодушия и подумаю о жизни.
Извините, если кого обидел.
02 августа 2005
История про другую книгу (II)
В моей жизни были другие места в Москве — надо сказать, что вся география намертво повязана с любовью. Так и здесь — одна девушка жила на углу Коптельского и Грохольского. Я довозил её на такси за рубль двадцать, а обратно шёл пешком. Идти было недолго, сорок минут, я жил в то время в конце улицы Горького. Много лет спустя я познакомился с другой девушкой — она тоже была старшей из двух сестёр, тоже жила тесной семьёй в тесной двухкомнатной квартире — всё было так же и удивительно похоже. И до этого я жил сам в такой же квартире — одна крохотная комната прямо, вторая побольше — направо. А слева короткий коридор к кухне, мимо ванной и туалета.
Мы жили в типовых квартирах, и вообще в судьбах было многого типового. В этом истоке проспекта Мира — было много странных типовых предметов. Это было именно так — есть улицы, а на них предметы. Тот пир вещей и штуковин, что нынче происходит на улицах, никому бы не приснился — ни в кошмарных, ни в радостных снах. Так вот, в соседним, с отмеченным сердечком доме по Коптельскому, был телефон-автомат. Это была даже не будка, а просто телефон, приверченный к стене. Его уже нет, а провод телефонный всё ещё торчит из земли. Была круглая чугунная тумба, что торчала рядом с обществом Слепых. Там же был единственный в ту пору в стране говорящий светофор — он то и дело свистел, хрипел и улюлюкал.
Теперь-то этот район подорожал, взметнулось элитное жильё. А при старом календаре, напротив, наискосок через перекрёсток, в угловом магазине из окошечка в стене выбрасывали в очередь глазированные сырки. Сырки эти пропали надолго, снова появились, ароматизировались разными добавками, набрались как дети — неприличных слов, разных консервантов. Тут всё путается. Всё сложно — и не поймёшь что додумал, а что было на самом деле. Память вообще очень эффективный генератор исторических событий. А про этот район есть множество историй, что никогда не будут записаны — как история моего деда, что бегал к моей будущей бабушке — она жила вместе с семьёй при институте Склифософского.
Заезжий случайный человек ничего не понимал в тамошних местах. Он, только что шагавший по широкому проспекту, вдруг оказывался в настоящих буераках, среди странных куч и мешанины бетонных блоков. Человек, только что наевшийся скоропостижного хирургического классицизма и призраков сухарных башен, стоял посреди спального района. Будто подкрался кто-то сзади и на глаза легли знакомые ладошки:
— Б-б-бибирево?
И долго ещё пришелец недоумённо крутил головой — спутав Капельский переулок с Коптельским.
Но нечего кривить душевной памятью — знакомство моё с это местностью началось в школе, когда меня в принудительном порядке гоняли окапывать пионы в Ботаническом саду. Гремел трамвай, спускавшийся вниз, к уголку Дурова. Под этими пионами, давно превратившимися в чернозём, закопано счастье моего детства.
Может показаться, что всё это не имеет отношения к другой книге, но это так. Девушка, которую я любил, вернулась из долгого путешествия на пароходе. Отчего-то это тогда было одним из самых дешёвых видов географического времяпровождения. И вот, где-то между столовой и верхней палубой, она познакомилась со старичком писателем, который ей очень понравился. Был он строгим, но бывалым, стареньким, но не дряхлым — и его слова она пересказывала с некоторым восхищением.
Я спросил фамилию (она как-то была похищена при начале её рассказа).
— Дьяков, — отвечала она. казалось, он и ей повествовал о том, как попал в лагеря по злому навету и мучительно служил там библиотекарем. При этом старый Дьяков, оказалось, жил напротив неё — в доме на Астраханском переулке — там, где сейчас живёт шпион Любимов, с которым я сдружился совершенно независимо от этого.
Извините, если кого обидел.
02 августа 2005
История про другую книгу (III)
…Но потом от Солнца отвался кусок и полетел к нам, произошло много странных событий, география, казавшаяся незыблемой, полетела кувырком и политическая карта мира стала похожа на школьный фильм про деление клеток. Перед этим в народе возникла чудовищная страсть к чтению. Кое-где чтение победило даже еблю, а периодические издания — ликёро-водочные. Советский аналог "Ньюсвика", "Ньюйоркера" и "Плейбоя" под названием "Огонёк" рвали из рук. И вот, в какой-то момент быстрого транспортного чтения я увидел на его странице фамилию Дьякова.
Причём, было такое впечатление, что статью написала группа товарищей из понятной организации — всё той, что называлась Контора. За строчками читалось явное раздражение — братцы, да заебал нас этот Дьяков. Надоел хуже горькой редьки. Издал Дьяков трёхтомное собрание сочинений, но как старуха из сказки с Золотой рыбкой, уж совсем распоясался.
В этой статье заунывно рассказывалось о том, что старичок писатель (он был в ту пору ещё жив и в общем-то даже бодр), начал работать с НКВД ещё с 1936 года, когда жил в Сталинграде. Ну и всё подобное дальше — "Считаю своим долгом сообщить Вам, что я в течение ряда лет являлся секретным сотрудником органов, причем меня никто никогда не принуждал к этой работе, я выполнял ее по своей доброй воле, так как всегда считал и считаю теперь своим долгом постоянно, в любых условиях оказывать помощь органам в разоблачении врагов СССР. Это я делал и делаю. Вот факты…В 1936 г. в “Сталинградской правде” был напечатан мой фельетон, нанесший удар по троцкисту Будняку, директору завода “Баррикады”. В 1937 г. в Сталинградском управлении НКВД мне сообщили, что Будняк расстрелян, а фельетон приобщен
