она в бешенстве сжала зубы и, подхватив девушку обеими руками под мышки, вздёрнула над собой, как тряпичную куклу. Ноги той дёрнулись, но так и остались болтаться над полом. Безвольная кисть жертвы то и дело хлестала безумную Марфу по багровевшим щекам, но та этого не замечала. Злость неимоверно придала сил дебелой бабище. Лицо Марфы побагровело от натуги, и, скрипнув зубами, она запустила живым ядром в убегающего Прохора. Белокурая голова жертвы, невольно описав дугу в воздухе, с громким хлопком вонзилась в экран пузатого телевизора. Стекло треснуло, поддаваясь под внезапным тараном и принимая в свои зубастые объятия кровавый подарок.
Обнажённое тело пару раз дрогнуло и, испустив клокочущий звук, затихло навеки. Из разорванной шеи по спутанным волосам хлынула на пол кровь.
Прохор оцепенел, не веря глазам. Челюсть его отвисла и мелко подрагивала. Лицо мгновенно покрылось липкой испариной.
– Ты… – вытаращился он на супругу. Весь страх за свою шкуру слетел луковой шелухой перед другим всеобъемлющим ужасом. Смертью, убийством.
– Боже, – лицо Марфы скуксилось. Вскинув к лицу массивную руку, она нервно прикусила кулак и виновато покосилась на мужа.
– Проша, она что… Поди проверь…
– Я? Ну, нет! – возмутился толстяк, постепенно беря себя в руки. Осознавая, какой ужасный поступок совершила жена, и только сейчас понимая, что ей теперь точно не до него, изменник облегчённо вздохнул. Но тут же напряжение вновь стиснуло тучное тело. Что же делать? Ведь завтра вновь явится стриженная пигалица, а тут…
– Проша? – тоненьким голоском пропищала Марфа. Прохор вскинул брови, он и не знал, что она так умеет.
– Значит, так, – прохрипел он, выстраивая в голове метущиеся мысли в чёткий жестокий план.
И уже через несколько минут завёрнутое в испорченный ковёр остывающее тело вместе с злополучным телевизором медленно погружалось в тёмные воды равнодушного озера.
По молчаливому согласию оба супруга никогда с тех пор не поднимали тему того страшного вечера. И вот теперь…
Наши дни
Проснулась она внезапно, как от толчка. Похлопав по постели, в удивлении не обнаружила рядом супруга. Ужас подозрений, осознания и воспоминаний окатил холодеющий разум. Цепкими крючьями ревность оплела душу стареющей женщины. Марфа торопливо вскочила и, как была, в долгополой ночной сорочке стремительно покинула дом.
Будто обухом по голове обрушилось дежавю.
Когда-то давным-давно она вот также бежала по этой же дороге. Острые ветви так же царапали руки, рвали тонкую ткань рубахи. Ломкие сучки безжалостно впивались в босые ступни, обдирали кожу, застревали меж пальцев. Неистовый грохот суматошного сердца забивал уши, бахая в голове оглушительным колоколом.
Слепая ненависть стиснула грудь, не давая вздохнуть, всё обдумать. На то она и слепая, что, застилая глаза алой пеленой, напрочь лишала свою жертву малейшей искорки разума. А беспощадная память услужливо подсовывала страшные картины, позволяя богатому воображению дополнить сюжет.
Так и знала! Чувствовала! Лишь только увидела эту прошмандовку, поняла сразу – будет беда. Беда! Беда! Слова раздирали грудь, рвали на части.
Оказавшись во власти мучительной ревности, Марфа совсем потеряла себя. Кровожадный бесчеловечный зверь рвался наружу, повергнув в прах хамоватый, но всё-таки разум. Глаза налились кровью, выкатились наружу, из кривящегося рта прямо на грудь капала вязкая слюна. Но Марфа этого не замечала. Раскалённой иглой в голове полыхала лишь одна мысль.
«Предатель. Подлый предатель…»
Утро бросало в лицо женщине холодную свежесть. Слегка накрапывал дождь, но она, впрочем, и не видела этого. Где-то вверху грохотало. Свинцовые тучи давили на землю своим превосходством. То здесь, то там ослепительным росчерком мелькали молнии. А она всё бежала.
Стихия обрушилась разом, внезапно. Вот, казалось, только что изредка накрапывал мелкий дождь, а вот уже встала стеной преграда студёного ливня. Толстуха охнула и шмякнулась в грязь, сминая насквозь промокшую ночнушку. Неистово завозилась, как черепаха, собирая на мокрую ткань комки листьев вперемешку с жирной землёй.
И так не красавица, сейчас она и вовсе стала похожа на чучело. Но не сдалась. Раз за разом вскакивала она и, вытянув перед собой массивные руки, будто плыла в пелене буйства стихии. И так же из раза в раз больно падала в грязь, сбитая с ног мощным дождём. Вода застилала глаза, забивалась в нос, мешая дышать, заливала уши. Но, стиснув до боли челюсти, толстуха впивалась в скользкую землю изломанными ногтями и поднималась вновь, медленно, но верно продвигаясь вперёд. Со стороны это походило на безрассудное состязание, кто сильнее, и было бы очень смешно, если бы не было так безнадёжно грустно.
Старуха оказалась упрямей. Вот уже в лицо пахнуло гнильцой болота, и сквозь стену ледяного дождя выплыл силуэт двухэтажного дома.
Глава 12
Циничный и упёртый, Ступин слыл среди коллег махровым материалистом. Именно поэтому его и бросали на все мало-мальски не понятные дела. Сейчас же он, крепко сжав руль, неистово давил на педаль газа. Когда у него была цель, Ступин рвался к ней, сметая любые преграды. Сейчас его целью была Анна.
Внимательно всматриваясь в серую ленту дороги, он не заметил, как пошёл дождь. И лишь когда тот зарядил не по-детски, майор коротко выругался и в раздражении стукнул кулаком о руль. Дворники не справлялись. Ему бы сейчас поберечься и съехать к обочине, но, взбудораженный скорым свиданием, Ступин не хотел даже думать об этом.
Наклонившись к самому лобовому стеклу, он щурился, пытаясь разглядеть что-либо, но сплошной поток небесной воды не давал на это и шанса.
«Забери меня, или я заберу…» – послышалось в буйстве стихии.
Сердце Ступина дрогнуло, и он ещё яростней надавил газ.
– Чего тебе от меня нужно, тварь? Уже забрал! Что ещё?
«Заберу… Заберу…» – дробным стуком в стекло швырял ветер капли.
– Тварь… Тварь… – рычал Ступин, всё неистовее давя на педаль. Злые слёзы застилали глаза, а рот кривил оскал ненависти.
И тут острая мысль резанула податливый разум. Зубы от неожиданной идеи со щелчком лязгнули.
– Что ж, раз ты так хочешь… – и, резко вывернув руль, на этот раз удаляясь от цели, он с новой силой втопил в пол педаль газа.
Автомобиль с визгом дёрнуло в сторону, но, плотно сжав губы, водитель выровнял ход.
Стальной решимостью пылали глаза, когда показалась знакомая местность. Ступин понимал, чем грозила ему эта выходка, но упрямо нёсся вперёд. Анна, милая Анна долго ждала его, подождёт и ещё.
***
Ромка смотрел на мать синими глазками и улыбался. Вот-вот, сейчас она всё увидит и сразу поймёт, радовался он. Но та понимать не спешила.
Загнанной птичкой она скукожилась у двери, подальше от клочков тьмы. Дышащей, вязкой, глубокой. А та всё клубилась,
