росла, распухала, медленно обретая жуткие очертания. Вот уже прореха внизу обозначила ноги, а наверху вспух пузырь головы. Бесформенной, страшной. Анна в ужасе прижалась спиной к двери комнаты.
– Не бойся, ма, – робко щебетал Ромка, пытаясь отцепить похолодевшие пальцы матери от металлической ручки. Наивным птенцом щуплый парнишка кружился вокруг, заглядывал в лицо, дёргал одежду. Но мать словно окаменела. Расширенными глазами Анна следила за движением чудища, а в груди с каждой секундой возрастал грохот сердца. Она казалась сейчас каменным изваянием, тем не менее, когда Тварь потянулась к ней осклизлыми отростками, Анна дёрнулась, как ужаленная, и, подхватив на руки упирающегося сына, опрометью выскочила за дверь. Ноги сами понесли её вниз по лестнице. И только тогда, когда она, ничего не соображая, в гостиной споткнулась о диван, паника чуть отпустила. Обессиленная, хватая воздух открытым ртом, Анна плюхнулась на сиденье. Всё ещё прижимая Ромку к груди, она зарылась носом в его мягкие кудри и глубоко задышала.
– Ромка, милый, что это было? Ведь мне всё привиделось, правда? Правда, конечно, почудилось, – не дожидаясь ответа от сына, она для себя уже всё решила. – Просто сумрак, и тени, и ветер, и этот тополь, будь он неладен…
– Мам? – наконец отстранился Ромка и вскинул на мать неестественно синий взгляд. – Почему мы сбежали? Она не обидит…
– Да, да, милый, конечно, – обхватив трясущимися ладонями щеки сынишки, горячо зашептала Анна. – Конечно, никто тебя не обидит…
Что-то твёрдое впилось ей в поясницу, и Анна неловко заёрзала. Не помогло. Тогда она, отпустив Ромку, потянулась и вытащила из-под себя бутылку вина. Недолго думая, Анна стремительно подскочила и, не давая себе возможности передумать, помчалась на кухню.
Штопор нашёлся удивительно быстро, и уже через минуту Анна ловила малиновый отблеск в пузатом бокале. Приятный аромат винограда защекотал ноздри и, улыбнувшись своей находчивости она пригубила нектар. Грохот в ушах утихал, и на смену ему властно надвигалась апатия.
– То, что нужно… – она жадно слизнула с губ рубиновую каплю и вернулась к дивану. Ромка тревожно наблюдал за ней, устроившись в уголке мягкого ложа, и тихонько сопел.
Небольшими глотками цедила Анна внезапный подарок, наслаждаясь чарующим вкусом, когда сын встрепенулся.
– Мам, – подскочил он к расслабленной женщине. – Вставай, скорее, тебе нужно бежать.
– Что? – рассмеялась она, вырывая из прохладных ладошек враз ослабевшую руку. – Бежать? Сейчас? Куда? Зачем? – язык не слушался, пальцы, удерживающие бокал, невольно разжались, и тот выпал, со звоном ударившись об пол. Ароматная жидкость уродливым пятном расплескалась в осколках.
– Мам, ну пожалуйста, – хныкал Ромка, и прелестное детское личико менялось в гримасах. Вот оно побледнело, сухая кожа обтянула скулы, глаза ввалились и потускнели, а вместо носа появилась дыра. Анна вздрогнула и отшатнулась, но на неё уже снова смотрели с щемящей тоской глазёнки родного ребёнка.
– Что… что происходит…
Тело её не слушалось, и вместо того, чтобы вскочить, Анна неловко повалилась на бок.
Она ещё успела услышать скрип входной двери и увидеть кривую ухмылку на лоснящемся жирном лице, прежде чем наступила тьма.
***
Остервенело вжимая педаль газа в пол, он смотрел в лобовое стекло пустым взглядом. На капли дождя, густо усеявшие лобовое стекло, на шепчущий лес, на давно заросший пучками травы, умытый асфальт.
«Не входить!» «Проезд запрещён» мелькнули таблички сквозь завесу воды. Удар, лязг, и решетчатые ворота, не способные удержать даже ребёнка, с жалобным скрипом разлетелись в разные стороны. Ударились об удерживающие железную сетку столбы и захлопали на ветру расхристанными крыльями. Кого они хотели удержать? Упёртого кагэбэшника, слетевшего с катушек?
Погружённый в мрачные мысли, Ступин, похоже, даже не заметил своего незаконного вторжения. Всё возрастающее изнутри беспокойство наконец улеглось, как только он, бросив автомобиль на дороге, бегом, словно ведомый за прочную, испытанную временем нить, добрался до места. Цепкие ветки вырывали клочки белых волос, корявыми крючьями тянули одежду, но Ступин, упрямо сжав челюсти, продирался вперёд.
Наконец буйная растительность разошлась в стороны, открыв взгляду идеально круглый котлован. В другое время его непременно бы очаровало внешнее благолепие природы. Пышущая здоровьем и силой листва высоких крон и приземистых кустарников навевали покой даже сейчас: под моросящим дождём, раскинув сочные листочки, они жадно ловили прозрачные капли, впитывали их, умывались ими. Но не теперь, когда в голове билась лишь одна мысль, а пятки горели от быстрого бега.
Чем ниже по склону, тем становилось мрачнее. Скудность и запустение царили в низине, у самой неровной кромки чёрной воды. Заброшенная железка всё ещё проглядывала кое-где металлическим холодом, однако посреди уходящего вниз зелёного полога уже едва ли можно было опознать в ней когда-то блестящие рельсы. И лишь только зелень переходила в редкий сушняк, железная дорога юркой змейкой выпрыгивала из каменистых объятий. Поблёкшими лентами вилась она до самого домика, обрываясь бетонным отбойником. Вагончика видно не было, да и откуда ему взяться тут. После памятной катастрофы вряд ли кто-то решился бы доставить сюда другой. Обломки тоже уже смешались с камнями, осыпались пылью, стёрлись со временем и истаяли в аномальной среде.
«Будто бы и не уходил», – пронеслось в голове напряжённого путника. Вон и сторожка глазеет на мир чёрными окнами. И бетонный саркофаг одиноким грибом посреди озера манит потускневшей от времени дверью. Там ли Игнат ещё? Жив ли?
А шёпот утих. Он словно угас, втянулся в холодную, несмотря на августовский день, водную гладь, покрытую мелкой рябью. Ступин поморщился, запустив пятерню в мокрые волосы. Взъерошив и так растрёпанный чуб, обречённо вздохнул. Он и не заметил, как вымок насквозь. Так настойчиво стучало в висках, так назойливо свербело в ушах, что теперь, когда голос умолк, Ступин не на шутку перепугался. Вдруг вместе с собой зов унёс и все звуки, а он просто оглох. И теперь никогда не услышит он больше ни шелеста ветра, ни натужного скрипа деревьев, ни плеска студёной воды. Воды, что из глубины семикилометровой впадины настойчиво и жадно притягивала к себе подавленного человечка, очередную печальную жертву проклятого камня.
Ступин устало прикрыл веки, и на мгновение, всего лишь на краткий миг он провалился туда…
10 лет назад
Сухой воздух в маленьком лифте не походил на спёртую атмосферу давно закрытых помещений. В нём чувствовался привкус озона и словно бы кружилась водяная взвесь. С тихим шелестом створки захлопнулись. Ступин вздрогнул. Он никогда не страдал клаустрофобией, но тут отчего-то пробрало до костей.
Ступин нервно вытащил из кармана пальто счётчик Гейгера. Радиация в норме. «Отлично», – сам себя успокоил майор и приготовился ждать, когда же лифт двинется. Но, вопреки всему, створки сразу же
