Как Великий Консул, я запрещаю вам продвигать войска к западу и укреплять Данужский лес. По крайней мере, до возвращения его милости Дилза из Таххарии-хан. Им эта война нужна ещё меньше, чем нам. Удивительно, что я единственная, кто сохранил способность здраво рассуждать, а не предаваться ажитации.
– Но госпожа Ностра… – начал генерал, и я резко встала, жестом останавливая его речь:
– Благодарю вас. Решение вынесено, Верховный Совет объявляю закрытым.
Консулы недоумённо переглянулись. Иверийская благодать, освещающая их лица своим многоцветием, в это мгновение угасла: солнце зашло. Колонный зал погрузился в непривычную тень и в то же время – мраморную белизну, обрамлённую золочёными карнизами.
Под эту превосходную декорацию я и покинула заседание. Как и полагается Великому Консулу – первой.
Если бы молчание имело вес, оно бы непременно толкнуло меня в спину. Я не обманывалась по поводу своей влиятельности. С самого начала консулы не видели во мне правителя, даже временного. Моя власть требовала доказательств, и я собиралась медленно истощать твёрдый пласт снисходительности, постепенно захватывая всё больше союзников. И Кирмос лин де Блайт должен был быть в их числе.
Только вот поддаться его воле, покориться и безропотно принять приказ означало укротить свою волю в пользу его решения. Это вряд ли добавило бы мне убедительности и уважения в его глазах. И в глазах всего остального Совета. Я понимала, чем грозят мои решения. Но я также понимала, сколь выгоден их успех.
Так что да, Чёрный Консул, я готова взять на себя риски, которые до этого момента являлись только вашей прерогативой.
Глава 6. Мелироан
– Почему вилка для устриц лежит в ряду с ложками? – спросила я у Эсли, поселившейся за моим правым плечом.
Куда бы я ни шла – в Сад Слёз, к храму Девейны, к фонтанной площади, где белела телесами Мелира, или, как сейчас, на занятие в танцевальный зал, Эсли и Арма семенили следом. Они мало того, что ходили за мной по пятам, мотивируя это приличиями, так ещё и постоянно поправляли на мне одежду, промакивали белоснежным кружевным платочком лоб или держали зонт. Невыносимо навязчивая забота! Наш девичий отряд чаще всего замыкал Жорхе Вилейн, реже – стязатель из моей охраны. Или сразу несколько. Так что об одиночестве я забыла быстрее, чем научилась правильно держать столовые приборы.
– Потому что поддевать морскую мякоть нужно непременно правой рукой, левой придерживая раковину, – ответила служанка, пропуская группу девочек в белых чепчиках. – Вы всё делали верно, госпожа Горст. Лаптолина Првленская довольна вашими успехами в этикете.
К обеду нам подавали жареных на углях устриц в остром соусе и под корочкой расплавленного сыра. К ним шёл салат из овощей, спаржи и сурепской травы с кусочками козьего сыра. И белое вино из более прохладных, северных регионов Батора. Как объяснила Эсли, «Лело Верде» должно было подчеркнуть вкус блюд, а лёгкая еда – сохранить талию «корсетной».
Резные двери пропустили нас в очередной коридор – голубой, как летнее небо. Краска и частые окошки с лёгкими занавесями маскировали грубые стены. Картины в пёстрых рамах изображали преимущественно натюрморты или отдельные предметы: тиали, детерминанты, кубки и книги. У иверийской короны, мастерски нарисованной на очередном холсте, я остановилась и перевела дух.
Как и велела хозяйка обители женского благочестия, в Мелироанской академии я старалась не делать ничего.
Нет, кое-что, конечно, приходилось исполнять.
Я училась правильно ходить, правильно садиться, носить на себе платья, причёски и непременный аксессуар мелироанской девы – обаятельную улыбку. По заверениям Лаптолины, она являлась лучшим украшением в любой ситуации. «Даже когда тебя подозревают в убийстве?» – спросила я. «Тем более когда тебя подозревают», – ответила Првленская. И напомнила о раскалённых туфлях.
По ощущениям, в раскалённых туфлях теперь проходила вся моя жизнь: уроки этикета и танцев, обсуждение светских новостей, бесконечные процедуры красоты, щебет сестёр, слабость от ризолитовых браслетов и… да, навязчивое преследование Эсли и Армы.
Впрочем, даже избавившись от служанок, найти уединение в Мелироанской академии не представлялось возможным. В извилистых и людных коридорах и на садовых тропинках почти всегда было тесно. Быт семерых благородных дев обслуживал целый полк уборщиков, садовников, поварят, педагогов, портних, куафёров и служанок. Человеческий поток курсировал сквозь ажурный замок подобно морскому бризу, то и дело тревожащему воздушные занавеси.
Стук каблуков, музыка и звон голосов смолкали только поздней ночью, когда академия засыпала.
И вот тогда-то, скинув оковы приличий, я и проваливалась в тихое бессонное отчаяние и беспросветную тоску.
Тоску по прошлому, по друзьям.
В южной духоте ночи совсем не спалось, и на своём атласном ложе из простыней я всё чаще размышляла о том, что полноценной можно назвать жизнь только тогда, когда ты идёшь вперёд. Карабкаешься вверх. Падаешь, сдираешь колени, а затем поднимаешься и продолжаешь путь. Но как только движение прекращается – ты словно бы глохнешь и в ежедневной рутине живая душа и мысль застаиваются, как вода в болоте. Особенно тяжело становилось от безвольного ожидания участи.
После смерти Тильды прошло уже две недели. Несмотря на то, что честолюбие консула Батора и виртуозное лицемерие Лаптолины обеспечили отсрочку моего суда, расследование не продвигалось. Жорхе Вилейн всё чаще пропадал в отъездах, молчал и хмурился. Что, конечно же, не добавляло радости.
Я не знала, что со мной будет завтра, сможет ли стязатель найти преступника, а идей по поводу собственного расследования не имела. Я боялась не то что самостоятельно что-то предпринимать, даже думать о попытках свернуть с протоптанных путей себе запрещала. В этом безделье я почти потеряла себя. Превратилась в комнатное растение, смысл существования которого – цвести, пахнуть и, желательно, не погибнуть от перелива. Такое вот удручающее зрелище.
Стоит отметить, что даже в этой трясине, в этой топи зарождался свой, отдельный порядок. Утренние ритуалы, наряды, беседы о погоде за чашкой отвара. Купание – почти что праздник. Прогулки под зонтиком в надежде увидеть проезжающий мимо дилижанс. Или невероятная дерзость: опустить босые ноги в бассейн возле увитых цветами стен, пока какая-нибудь докучливая служанка не начнёт охать о благопристойности.
В Кроунице жизнь летела выпущенной стрелой, в Мелироане же – плелась умирающей на жаре улиткой.
Времени на размышления у меня имелось в избытке. Можно было бы написать философский трактат или спланировать побег, но вместо этого я без конца возвращалась в свои воспоминания, к ментору.
«К Кирмосу», – напомнила я самой себе. Интересно, мне вообще позволено теперь называть его по имени?
С нашей последней встречи он не появлялся. И даже карточки
