Советском Кино ( у меня хранятся ВСЕ мои договоры), оказалось, что за свою живопись, проданную в Штатах, я получил в ШЕСТЬ РАЗ больше, чем за все свои роли! За 28 лет!!! Хотя по американским меркам они стоили не дорого. Самой дорогой картиной оказался мой «Большой натюрморт на красном столе», не купленный на аукционе в Доме Кино за 400 рублей, и купленный
дилером! В
Нью-
Йорке! За 5000$!
_______
Когда сын вернулся из армии, я переехал к Ольге в Измайлово. И однажды нас посетил Роман и остался у нас ночевать. Утром, пока он, как мы думали, ещё спал, мы с Ольгой на кухне пили чай, и вдруг в коридоре услышали какой-то странный шорох. Я выглянул в коридор и увидел, что мой сын на четвереньках ползёт по полу! Я бросился к нему, а он стал меня успокаивать – через десять минут он сможет ходить! Я откровенно разревелся. Оказалось, что в армии ему окончательно разбили ноги, и «разрабатывать» их ему приходится каждое утро по полчаса!
Через несколько дней мы с Ольгой поехали вечером оплачивать счета – был конец ноября, почти сплошная тьма и довольно ощутимый морозец. И у входа на почту в кустах я увидел лежащую собачку, похожую на лисичку, и мы встретились с ней глазами. Я никогда не забуду этих тех её глаз! Я подошёл к ней и увидел, что одна нога, на которой она лежала, была в крови и полностью примёрзла к асфальту. И в этот момент в моей голове появился странный, но уже знакомый стальной голос-мысль: «Вылечишь собаку – у сына пройдут ноги!» Я стал медленно отрывать её от асфальта – она сильно дрожала, повизгивала от боли и лизала мне руки. Вероятно, у неё началась гангрена, потому что вонь была сильная. Ольгу я отправил на такси домой, а сам повёз собачку в главную ветеринарную больницу. Там врач мне сказал, что спасти её можно только ампутацией ноги, но есть в одной клинике на окраине Москвы доктор, который лечит каким-то своим раствором подобные травмы, да и ампутацию он сделает лучше всех. Он позвонил этому доктору, и я повёз несчастную собачку бог знает куда. Там он сделал ей перевязку – оказалось, что нога была безнадёжно раздроблена. Доктор обильно смочил бинты своим чудодейственным раствором и сказал, что ровно сутки её нельзя тревожить, а завтра в это же время привезти её к нему. Все эти сутки бедняжка лежала, еле дыша, а когда я привёз её к доктору, и мы открыли её раздробленную ногу, она вся была чёрной, как смола. И доктор сказал, что дело безнадёжно. И тут каким-то чудом я попросил его ещё раз повторить такую же перевязку, и он с большим сомнением согласился и дал мне бутылочку своего раствора, чтобы я каждый час смачивал им повязку. Целые сутки я занимался только этим, и всё время проверял, жива ли она. Когда я привёз её к доктору второй раз, и он разбинтовал раздробленную ногу, мы ахнули! Вся громадная рана была розово-красного цвета, и доктор радостно заявил – собачка будет жить! И через месяц лечения, когда я выводил её во двор, она, покачиваясь на трёх ногах, время от времени слабо лаяла на каких-то только ей известных врагов, а четвёртая лапа в повязке походила на маузер в деревянной кобуре! Мы её тут же назвали Асей – в честь «Аси-хромоножки»! Ещё через месяц она была абсолютно здорова, и мы очень скоро поняли, кто раздробил ей ногу – как только она видела любого мотоциклиста, она начинала яростно на него лаять! А у Романа сразу после выздоровления нашей «Аси-хромоножки» перестали болеть ноги!
_______
В 80х годах я много ездил с так наз. «Творческими встречами» от так наз. «Бюро пропаганды Советского Киноискусства». И однажды в конце мая я оказался в городе Чимкенте, где уже стояла настоящая азиатская жара, знакомая мне по моей жизни в Алма-Ате. Я вошёл днём в номер гостиницы и увидел на столе большое блюдо с фруктами, которые я купил вечером накануне – черешню, вишню, ранние яблоки, сливы – всё покрытое густым, двухэтажным слоем больших копошащихся муравьёв. А след их, точно караван суперлилипутских верблюдов тянулся, будто по тракту, к дырке у ванного порога. Причём все муравьи соблюдали «правила уличного движения»: правая полоса шла от дырки к столу, а другая, тоже правая по движению, от стола к дырке. Я в ужасе и панике схватил блюдо, побежал с ним по ИХ тракту в ванную, и там, открыв кран (слава богу, холодной воды) сильной струёй смыл всех муравьёв в громадную пустую ванну. И только тут я осознал всю жестокость моего поступка. Я смотрел на весь этот муравьиный потоп, как, вероятно, Господь Бог, или еще Кто-то Там – Наверху! смотрел на Всемирный Потоп человеческий! И перед моими глазами открылся совершенно неведомый мне до этого чудный мир! Бог мой! Какая началась суета! Какая пошла работа! И какая досада, думаю я сейчас, что в те «дремучие времена» не было никаких айфонов и мобильников! Какой бы чудесный документальный фильм из этой трагической муравьиной истории я бы смог тогда снять!
Живые, не покалеченные муравьи разбились на две команды: одна – «работяги-санитары», которые растаскивали в разные кучки – в одну – мёртвых, а в другую – раненых и тут же бежали за оставшимися. Вторая команда – «врачи» – начинали «лечить» и «оживлять» жертв непонятно откуда взявшегося бедствия. И я видел, как они «вправляли и разрабатывали» повреждённые муравьиные суставы, заставляли их двигаться, и только убедившись, что «раненый» приходит в себя, мгновенно бросались к другой жертве и уже с ней начинали абсолютно профессионально, на мой взгляд, возиться. Если же им не удавалось оживить несчастного, они его бросали, и тогда «работяги» оттаскивали его в кучку мертвецов, которая росла на моих глазах. Как же мне было их жалко! Но, увы, сделать я ничего не мог. Больше всего меня поразила слаженность их действий, будто каждый точно знал, как ему необходимо поступать! Никакой паники, никакой суеты. И всё время муравьи из «каравана», который тут же растворился, заменяли «уставших» и «работяг», и «докторов»! И я лишний раз убедился в своей старой интуитивной идее, что всё в нашей Вселенной происходит по некой АНАЛОГИИ, а совсем не по тому, что учёные называют «наукой», которая, в свою очередь, за всю историю человечества десятки и сотни раз опровергала саму себя, чего нельзя
