Бак оказался полным, машина прекрасно завелась, и я поехал ставить её на стоянку Малого Театра, которая была рядом с Белорусским вокзалом. А в двух кварталах от вокзала – «моя» милиция, и я побежал туда. «Я нашёл свою машину! – закричал я – Можете снимать её с поиска!» Один из офицеров в ответ возмущённо, даже чуть не яростно, закричал: «Как нашёл?! Где нашёл?!» А из другой комнаты какой-то молодой мент громко сказал: «Иван Петрович! Да мы же эту машину в поиск не ставили!»
Вот тебе и «гаишники»! Так что мой сын оказался прав.
А в Париже я, кажется, весь этот месяц был единственным художником, который работал на «пленэре»! И я смеялся до слёз, когда в саду Тюильери меня издалека видели японские туристы, и, как стада, бежали ко мне с восторженными криками, чтобы сфотографироваться со мной, как с «настоящим французским художником»!
Моё занятие живописью, со временем ставшее профессиональным, оказалось для меня наиболее важным чудом во всех отношениях: и в материальном, и в трансцендентном, и ещё ближе подвинуло меня к моей основной цели – обретению полной внутренней свободы. Плюс пенсионный возраст и какая-никакая пенсия – живи и наслаждайся! И тут происходит новое чудо, совершенно для меня неожиданное – страстное увлечение поэзией, хотя оба чуда были подготовлены по какой-то неведомой причине явно благосклонной ко мне Дамой – красивой и доброй, по имени СУДЬБА!
Брать уроки рисования и живописи я стал в 13 лет у талантливой (по воспоминаниям) советской художницы, оставшейся в Алма-Ате после эвакуации из Москвы в 1942 году. Ни имени, ни фамилии её я не запомнил. У нас была группа из пяти-шести детей, и мы осень и зиму разбирали и писали темперой натюрморты, а весной стали ходить на природу и писать маслом пейзажи. И однажды Елена Петровна, (или Ольга Ивановна) сказала нам, что на следующем занятии мы, наконец-то, «возьмёмся за человека – лицо и фигуру». Но когда в следующую субботу мы пришли к ней в мастерскую, на двери была записка с извинением, что она вынуждена уехать назад в Москву. Так я остался «без человека», и всю свою жизнь пишу только натюрморты и пейзажи!
Что же касается стихов, то я на них стал обращать внимание только из-за моего восторга перед Лермонтовскими персонажами. И когда в десятом классе я страстно влюбился в Лиду Шишкину, мою одноклассницу, я написал свои первые стихи, посвящённые ей, с явным (насколько мне помнится) влиянием Лермонтова! Но – после десятого класса Лида Шишкина уехала из Алма-Аты, и моя ещё эмбриональная Муза, вероятно, последовала за ней. И только через десять лет, оказавшись в уникальной компании по-настоящему уникальных людей – поэтов, литераторов и художников, я почувствовал у себя под ложечкой странный и неведомый до той поры трепет! И написал несколько неуверенных, но уже «культурных» стихов. Но крепнущая дружба с гениальными Иосифом Бродским, Евгением Рейном, Владимиром Уфляндом, Михаилом Ерёмином и Олегом Григорьевым почти полностью исключила из моей жизни саму идею стихосложения, потому что представить себя в этом блистательном ряду мне было невозможно. И лишь когда…
… И лишь когда мои друзья-поэты
по очереди стали отбывать
в свои стихи, поэмы и куплеты,
ко мне ночами стала прилетать
О! Наконец-то! Муза! Но не птичкой!
Не ангелом, не девочкой с косичкой,
а жадной Гурией – на вид вполне приличной –
с косой у пояса: Погибель!
Бездна!
Блядь!
Но и тут не обошлось без чудес (для меня!): как у всех поэтов, в моих стихах как-то само собой соединились мои главные идеи и темы, которыми я жил последние двадцать лет: Живопись, Смерть, Свобода и полное Неприятие лжи, беззакония и насилия. Вот
несколько примеров:
Я проморгал свою жизнь,
потому что ни разу не поднял
то, что под ноги мне
подсовывал старый суфий
(он же – Господь, как потом я понял)
каждый раз, когда я проходил
по узкому мостику через пропасть
и боролся со страхом,
стараясь пройти по нему, не горбясь.
Но, предчувствуя близость Бога
и обливаясь блаженно слезами,
я себе говорил: не пройти ли мне этот мостик
с зажмуренными от счастья глазами?
И всегда проходил, как слепец,
за спиной оставляя дарованное мне Чудо,
слыша только смущённой душой
насмешливый шелест
откуда-то сверху – ОТТУДА!
Тост
Я ствол сосны седой и красный
прозрачной масляною краской
переношу на чистый холст
(он плотен и совсем не толст).
А вечером под звуки Листа
первейшему из сезанистов
провозглашаю Славный Тост:
За живопись и жизнь Сезанна!
За чудо видеть осязаемо
вибрации тончайших волн
(чего любой другой лишён)!
За синь валёрных переходов,
за музыку цветных аккордов,
которыми владел лишь ОН!
_______
ЛЮБОВЬ К ФРАНЦУЗСКОЙ ЖИВОПИСИ
Осенний парк – оранжевый и синий
(его под утро написал Сислей) –
и перламутром серебрится иней
в лучах пустых аллей.
Раздался мягкий цокот конной пары –
Сиреневые тени на песке
напомнили лиловый свет Луары
и замков отражения в реке.
На берегу «французская корова»
жуёт свой сочный завтрак на траве…
Ах, если б можно было! – Мы бы им Перова,
они бы нам – Сезанна и Монэ!
_______
ПАЛИТРА ОСЕНИ
Палитра осени скромна:
Мышиная, сорочья, лисья…
Когда ты смотришь утром на
кристаллы инея на листьях,
голландской живописи нить
сверкает в переливах тона,
и сразу хочется купить
кистей, холста, или картона,
белил слегка на облака,
две охры, кобальт, кадмий красный,
и ты остался на века
этюдом осени прекрасной.
_______
Так вот ты где, осенний мой пейзаж!
За книжным шкафом – грязный и потёртый:
сарай, тропинка, дерево, гараж…
В пыли и хламе ставший натюрмортом.
Холст провалялся там пятнадцать лет!
А шкаф как дом – с химерами и львами,
да книг с полтонны – сдвинуть силы нет, –
он вылез сам из-под него углами!
Сарай прогнил, дорожка заросла,
а дуб зазеленел, как будто летом.
Гараж открыт, и голова осла
торчит в углу моим автопортретом.
_______
ЛЕНЬ ТВОРЦА
Благословенна лень творца!
Когда потворствует он лени,
то, словно пленник из дворца,
на волю вылетает Гений.
А у художника в уме,
ещё расслабленном и сонном,
в полупрозрачной полутьме
неясных лиц и слов колонны
теснятся важно в ряд один,
и он с восторгом вырывает
из этих призрачных картин
всё то, что после вырастает
в «Онегина», Давида, шпиль
Адмиралтейства, Мону Лизу…
Ну, вот и всё. И снова штиль.
И снова сон, тоска, капризы…
И Гений
