из‑за чего, а то действительно получается «в чужом пиру похмелье».
«Мадрид», по-моему, много лучше. В нем есть и атмосфера, и замечательные (по-настоящему бунинские) подробности, и эту самую Полю видишь действительно «как живую». Оттого, я думаю, и «рискованность» рассказа так не бьет в глаза, как во «Втором кофейнике». Его, я думаю, мы могли бы напечатать. Неприемлема для меня в нем только одна подробность – думаю, опять же в силу своей полной ненужности: эпизод с «тумбочкой». Но эти четыре строчки легко можно опустить, никакой последовательности не нарушится[6].
Я понимаю, что предлагаю двойное нарушение воли автора, который настаивает 1) чтобы эти два рассказа были помещены вместе, 2) чтобы мы не выкидывали ни одного слова. Если Вы и М. А. думаете, что мы должны эту волю свято исполнить – тогда я стоял бы за то, чтобы этих двух рассказов совсем не печатать. Если Вы и М. А. согласитесь с моим предложением, то мне все равно, напечатать ли «Мадрид» в этой же книжке за «Чистым понедельником» или отдельно в 11-ой книжке. Ведь нет необходимости помещать бунинский рассказ непременно на первом месте. Неужели это «литературное местничество» имеет серьезное значение?
К сожалению, еще до получения Вашего письма я отправил прямо в типографию корректуры Тимашева и Аронсона. Там у меня никаких сомнений не было. Рад, что будет еще вторая корректура, к<ото>рую я хотел бы всю прочесть.
Я уже написал Федотову-Уайту, что мы просим его прорецензировать и книгу Владимира Михайловича <Зензинова>.
Книжку Коновалова, пожалуйста, пришлите мне или задержите для меня; до следующей нашей встречи. Я читаю доклад в пользу Лит.<ературного> фонда в следующее воскресенье. Приеду, вероятно, в субботу вечером. Надеюсь, что нам удастся собраться и поговорить о журнальных делах.
Сердечный привет Вам и Марье Самойловне от нас обоих.
Ваш М. Карпович
P. S. 26 – III. Только что получил и прочел корректуру «Чистого понедельника». Это – очень хорошо. Посылаю корректуру не в типографию, а Вам, потому что у меня есть сомнения, к<ото>рых без рукописи я разрешить не могу.
1) на стр.<анице> 2
«иногда говорила: „не понимаю, как это не надоест и т. д.“,
сама и обедала и ужинала и т. д.»
Мне кажется, что и по смыслу, и по ритму вместо «она» должно быть «но»[7].
2) на стр.<анице> 9
«И
устроить обед силен»
«Повеле»?[8]
3) на стр.<анице> 14
«по темным переулкам в садах с освещенными
ними окнами»
Нет ли здесь ошибки? Или окна под садами?[9]
Качалов пьяный великолепен и не смущает меня нисколько.
Автограф. Подлинник. Перечеркнутый бланк. BAR. Aldanov. To Mikhail Osipovich Tsetlin.
№ 131. М. А. Алданов – М. М. Карповичу
7 апреля 1945
Дорогой Михаил Михайлович.
Вчера типография доставила мне, наконец, весь набор «Истоков». Оказалось, что в отрывке всего 81 страница, а не сто. У меня в рукописи наклейка на наклейке, и я никогда не могу точно рассчитать, сколько страниц выйдет. Но вышло к лучшему: освобождается немного места. А было очень тесно.
Я вчера же передал корректуру «Истоков» Михаилу Осиповичу, который Вам их прочтет. Большая просьба к Вам: прочесть с карандашом в руке. Мне всегда чрезвычайно важны Ваши указания, всякие: и художественные, и стилистические, а в этом отрывке и политические (Ваше впечатление от изображения народовольцев). Знаю, что и к стилю, к всегда возможным его погрешностям, у Вас очень чуткое ухо. Разумеется, напишите мне всё без малейших стеснений. Корректуру, пожалуйста, верните мне.
К сожалению, типография решила сразу давать нам верстку вместо гранок. Я им позвонил и сказал, что так нельзя, что это опять нечто новое. Они отвечают, что у них нет людей, что времени с гранками уходит вдвое больше и т. д. Между тем вот и в моем отрывке они пропустили в середине фразы две строки, по их ошибке. Я, конечно, должен эти две строчки восстановить, и, очевидно, надо много переверстывать. В других местах мне приходилось, когда они пропускали абзац или, наоборот, делали лишний, подгонять новые слова для избежания переверстки! То же будет, конечно, с большинством других авторов. Не знаю, как быть.
От Вишняка и Соловейчика ответа на нашу просьбу об участии в «симпозиуме» еще нет[1]. Извольская отказалась: как военнослужащая, не имеет права. Денике согласился. Коновалова завтра увижу. Мих. Ос. согласился привлечь Вакара, и мы оба очень просим Вас позвонить ему и предложить участие в симпозиуме. Мы всем говорим, что предельный размер: три страницы. Теперь место, по-видимому, есть. Кого еще привлечь? Желательны в особенности те, кто ничего не дали другого для этого номера. Все вышеназванные этому условию удовлетворяют.
Федотов, Николаевский, Зензинов и Чернов еще не сдали статей. Мы [энергично] сделали «энергичное представление». Обещают сдать на днях. Но типография больше не имеет материала: мы вчера послали ей последнее, что у нас было. Как Ваша статья? Мих. Ос. еще работать не может.
Узнал, что Лунцы познакомили Вас с «историей», которая Вас, конечно, весьма мало интересует. Но так как они Вас с ней познакомили, то считаю полезным кое-что сказать. Я не имел ни малейшего понятия о том, что А.<нна> Арк.<адьевна> <Лунц> меня ждет. Не сомневаюсь, что Вы мне поверите. Если бы знал или предполагал, то, разумеется, написал бы Анне Аркадьевне, что вышло недоразумение. Это было не только совершенно обязательно, но и очень просто. Мы с Т. М. даже не подозревали, что они обижены. Когда это [выяснилось], т.<о> е.<сть> то, что они обижены, выяснилось в неприятном телеф.<онном> разговоре, Т. М. написала Гр.<игорию> М<аксимови>чу <Лунцу> самое дружественное письмо с просьбой объяснить толком, в чем дело. Пришло [неприличное] письмо от А.<нны> Аркадьевны, которое и было единственной причиной нашей ссоры. Если бы она или Гр.<игорий> Макс.<имович> просто ответили, что она меня ждала, я не только выразил бы ей сожаление по поводу этого досадного недоразумения, но, конечно, поехал бы к ней тотчас и постарался ее успокоить: вины моей в недоразумении не было, но я прекрасно понимаю, что если она меня ждала и даже оделась для поездки к Вильденштейнам[2], то это крайне неприятно. После ее письма я ничего сделать не мог и не хотел. Вы этого письма не читали и, следовательно, не могли иметь суждения об «истории». Извините, что пишу об этом: никогда не стал бы Вас знакомить с частным и совершенно неинтересным для Вас делом, если бы А.<нна> А.<ркадьевна> не сообщила моей жене, что они его с Вами обсуждали. – Я очень дорожил 27-летней дружбой с Гр.<игорием> Макс.<имовичем> и ценил ее, но он мог бы мне поверить и убедить свою жену воздержаться от писем, подобных упомянутому выше. Разумеется, сообщаю Вам все это лишь «в порядке информации», без какой-либо цели.
Как здоровье Татьяны Николаевны? Т. М. все волочит ногу, и это и ее, и меня очень угнетает: прошло четыре месяца! Я и сам чувствую себя плохо, хожу к доктору.
Шлем самый сердечный привет Вам и Татьяне Николаевне.
Машинопись. Копия. BAR. Aldanov. Carbons 1.
№ 132. М. А. Алданов – М. М. Карповичу
7 апреля 1945
Дорогой Михаил Михайлович.
Сегодня утром Вам написал, а затем вспомнил, что я забыл внести две поправки в отрывок «Истоков». В первой главе в общеизвестной некрасовской цитате, стр.<аница> 2, надо, конечно, сказать «Назови», а не «Укажи», и «стонал», а не «страдал»[1]. На странице же 68 в заключительной строке седьмой главы
