Ты покинешь Мэйфилд и поступишь в школу в Чарлстоне.
Я захлопала глазами, сомневаясь, правильно ли расслышала.
– Что?
– Ты прекрасно слышала. Не понимаю, чему ты удивляешься. Твое вчерашнее… участие в заезде стало последней каплей. Совершенно ясно, что ты окончательно отбилась от рук. Что же там мне вчера говорили? – Мама приложила кончики пальцев к вискам. – Ах да! «Ваша дочь совсем одичала». – Она покосилась на мою остриженную шевелюру и вздохнула. – Я приложила все старания, чтобы достойно воспитать тебя, но не слишком преуспела. Ты вступаешь в пору девичества и, поскольку тебя вполне подготовили к продолжению образования, отправишься за этим в Чарлстон. Там отличные школы, цивилизация и подходящее общество.
– Но я не хочу в Чарлстон, – запинаясь, пробормотала я. – Я хочу остаться здесь. В Мэйфилде.
Мама пропустила мои слова мимо ушей.
– Я перееду в Чарлстон, в дом своих родителей, вместе с тобой. К нам присоединится и Лезэн.
– А папа?
– Он, разумеется, останется в Мэйфилде.
– Тогда я останусь с ним, – заявила я.
– Глупости!
– Я не желаю ходить в школу в Чарлстоне! – закричала я, ощущая комок в горле. – Я собиралась учиться в Бофорте. Все было решено.
– Мы передумали.
Я сжала руки в кулаки.
– Не поеду! Я не покину Мэйфилд!
– Прошу тебя не повышать голос. У меня очень болит голова. – И мама махнула рукой, давая понять, что я могу идти.
Я задыхалась. Немыслимо! Конечно, я ожидала наказания… Но изгнание из Мэйфилда?
– Мама, а как насчет победы в скачках?
– Ты еще смеешь упоминать этот позор?
– Мы же вернули Светловодный пруд!
Темные мамины глаза вспыхнули.
– По-твоему, я стану превозносить свою дочь за победу в скачках? – Мама горько рассмеялась. – Я тебя умоляю! Твой триумф обернулся моим поражением. Да, юная леди должна уметь ездить верхом, но только для развлечения, или чтобы добраться из пункта А в пункт Б, или поучаствовать в охоте. Но не в скачках… под личиной мальчишки… в бриджах! – Она почти кричала, чеканя каждое слово.
Я выпрямила спину. Вид у меня был почти вызывающий. Я не стыдилась своей победы.
Мама взяла себя в руки и понизила голос:
– Элиза, тебе четырнадцать лет. Надо смотреть фактам в лицо: ты не обладаешь ни явными способностями, ни исключительными талантами. Все, что могло обеспечить тебе благосостояние, – это твое лицо, фигура и… – Она подняла руку, указывая на мои остриженные волосы. – Теперь же… – И мама, не закончив фразу, ибо в этом не было надобности, покачала головой. – Главное твое достояние – происхождение. Ты Элиза Пинкни Риверс. Вчера ты поставила под угрозу свою репутацию. Я больше не могу допускать подобных вещей. – Она устремила взгляд в окно на свой любимый розарий. Косые солнечные лучи путались в мелкой расстекловке оконных переплетов, с трудом добираясь до персидского ковра на полу. Когда мама вновь повернулась ко мне, на лице у нее читалась непреклонная решимость. – Я выбрала подготовительную школу для девочек. Мистер Коксволд сообщил мне, что ты чрезвычайно толкова.
Мне этот сухарь со сморщенной, будто чернослив, физиономией, который вечно третировал нас с Кави, ничего подобного никогда не говорил.
– Элиза, ты моя дочь, и я желаю для тебя самого лучшего. Знаю, ты любишь Мэйфилд. Но помни: однажды тебе придется уехать отсюда, чтобы выйти замуж и поселиться в собственном доме.
– Если замужество означает расставание с Мэйфилдом, я никогда не выйду замуж. Останусь здесь навсегда и буду помогать Хейворду. Ему даже не придется мне платить.
Мама мягко рассмеялась, но это был грустный смех.
– Ты еще слишком молода, – отметила она. – Не беспокойся, ты уезжаешь всего лишь на учебу, как и Хейворд. А лето будешь по-прежнему проводить здесь, – добавила мама, чтобы подсластить пилюлю.
Меня удивило, что она старается уговорить меня по-хорошему, но уступать я не собиралась. Скрестив на груди руки, я исподлобья смотрела на нее.
– Понимаю, ты злишься. Кажется, ты постоянно на меня сердита. – Мама пошевелилась, меняя позу. Потом кротко заметила: – Надеюсь, когда-нибудь ты осознаешь, что я поступаю так ради тебя. В Чарлстоне тебе будет доступно многое, чего нет в этой… – она обвела комнату рукой, – глуши.
– Ты поступаешь так не ради меня! – крикнула я, настолько разозлившись, что уже не боялась выкладывать правду. – Тебе самой не терпится отсюда смыться. Ну и пожалуйста! А я не поеду. Ты не сможешь меня заставить! – Я закрыла лицо ладонями и истерически разрыдалась. Усталость лишила меня последних сил.
Мама нахмурилась и, страдальчески морщась, отрезала:
– Довольно! – Но я продолжала рыдать, и тогда она приказала: – Ступай на улицу и помоги Клементине со стиркой. У меня сегодня нет на это сил. – Я не шелохнулась, и мама, прикрывая глаза рукой, бросила: – Иди же!
Я подняла заплаканное лицо и вызывающим тоном спросила:
– Где папа?
Мама опустила руку и, пренебрежительно фыркнув, ответила:
– Я знаю, на что ты надеешься, но на сей раз трюк не сработает. Все решено.
* * *
Тайное убежище – это тихая гавань страдальца. Как правило, люди отыскивают подобные места в тяжелую минуту. Я находила приют в дупле старого дуба, у Капитана или в обществе Кави в ее коттедже. Сейчас мне нужна была лучшая подруга, и я проторенной тропой помчалась к ней. Под ногами уныло шелестели мягкие сосновые иголки. Я выбрала ту дорогу, что шла речным берегом. Вокруг цвели белые и розовые кизиловые деревья, полыхали красочные багрянники. По берегу в поисках червяков бродила припозднившаяся стая голодных странствующих дроздов. С деревьев доносился посвист кардинала. К тому времени, как впереди показался белый коттедж, мой ярый гнев превратился в грызущую тоску. Кави, привстав на цыпочки, развешивала на веревке простыни. Когда я окликнула ее, она обернулась и радостно помахала мне.
Я, раскинув руки, бегом преодолела разделявшее нас короткое расстояние и, вопреки своему намерению сохранять спокойствие, едва открыв рот, разрыдалась. Кави обвила меня рукой, и мы в обнимку добрели до террасы, где устроились на деревянных стульях. Кави принесла мейсонские банки[22] с холодным чаем, который я тут же с жадностью выпила, после чего взахлеб поделилась своим горем, пока мы сидели коленка к коленке.
Кави откинулась на спинку стула, переваривая новость. Испустив шумный выдох, она в недоумении покачала головой.
– Конечно, мы знали, что после скачек твоя мама не преминет навести шороху… Но выслать тебя из Мэйфилда?
– Я не поеду, – возразила я, упрямо мотая головой. Но, даже произнося это, понимала, что мои слова – пустой звук. Разве у меня есть выбор?
– Помнишь, как ты впервые побывала у нас и спросила, можно ли тебе здесь пожить? – спросила Кави. – Нам тогда было всего по восемь лет. Порой чудится, что с тех
