пор прошла вечность, а то – что это было вчера. Но сейчас нам уже четырнадцать. Мы поумнели. – Она взяла меня за руки. – Элиза, если твоя мама уедет в Чарлстон, ты можешь поселиться здесь. У нас с Уилтоном. Навсегда.
Кави улыбалась, и ее слова глубоко тронули меня. Лучшего и желать было нельзя, но мы обе действительно стали достаточно взрослыми, чтобы понимать несбыточность этой мечты.
– Однажды, когда Хейворд надумает жениться и его невеста выставит меня из дома, – грустно усмехнулась я, – мы так и сделаем. Но теперь… Ты знаешь, что моя мама и даже Уилтон подобного не допустят. – Я сорвалась на стон: – О, Кави, я не сомневаюсь, что в конце концов меня заставят поехать в Чарлстон. На этом настаивают и мама, и папа. С ними обоими мне не тягаться!
Кави помрачнела.
– Элиза, ты моя лучшая подруга. Единственная подруга. Мне невыносимо расставание.
Мы с ней крепко обнялись, как будто таким образом могли физически уберечь нашу дружбу.
Отстранившись, я вгляделась в лицо, которое видела перед собой. Глаза Кави, как и мои, были полны слез. Что с ней случится, когда она останется в Мэйфилде одна? В какую школу Кави сможет ходить? Обучение так много значило для нее. Внезапно меня осенило. Правда, придуманный выход казался слишком легким… слишком простым. Утерев глаза, я почти закричала:
– А если ты поедешь со мной?
От неожиданности Кави отпрянула.
– В Чарлстон?
Я поспешила объяснить:
– Мамин дом в Чарлстоне больше, чем мэйфилдский. Места там полно. Ты вполне можешь поселиться у нас.
Кави вытаращилась на меня, как на диковинное существо, а потом заметила:
– Там я не смогу гостить в доме у белых. Чарлстон тебе не Мэйфилд.
– Знаю, – пролепетала я, – но… – Я осеклась, боясь выговорить слова, уже готовые сорваться у меня с языка. – Там есть… помещения, в которых ты сможешь разместиться.
– Комнаты для прислуги.
Пристыженная, я с трудом сглотнула. Строгие чарлстонские законы предписывали не пускать негров в рестораны, школы, парки, церкви, туалеты, транспорт и даже регламентировали, через какую дверь они могут входить в дом. Были учтены практически все стороны жизни. Но Кави не была прислугой, и я никогда не считала ее таковой. Однако мы обе знали о существовании общественных ограничений для чернокожих.
Кави выпрямилась и поджала губы.
– Боюсь, это невозможно…
– Кави, вспомни о школе. Мне известно, какое значение ты придаешь учебе. Когда мы с Лезэном уедем в Чарлстон, мистер Коксволд больше не будет у нас преподавать. И в какую школу ты тогда пойдешь?
Взволнованная, Кави нахмурилась.
– Я… не знаю. Не думала. – Она прижала пальцы к вискам. – Пожалуй, я могла бы ходить в школу Роберта Смоллса в Бофорте. Или школу Пенн в Сент-Хелене.
– Это в двадцати пяти – тридцати милях отсюда! Слишком далеко, чтобы каждый день добираться туда верхом. Или даже в экипаже.
Мы обе знали, что никакого экипажа у Кави нет. Подруга помрачнела, отпустила мои руки, поднялась и стала мерить крыльцо шагами.
Я не сдавалась:
– А в Чарлстоне ты сможешь ходить в негритянскую школу. И мы не разлучимся. Само собой, будет нелегко, но, Кави, задумайся о своей судьбе. Тебе же не хочется застрять здесь навсегда. Ты ведь мечтала стать учительницей.
Кави резко остановилась и устремила взгляд на луг.
– Не нужно обо мне беспокоиться. Это не твоя забота.
– Кави…
Она покачала головой и едва слышно прошептала:
– Уилтон останется один…
– Мой отец тоже. Мы будем возвращаться домой на каникулы и летом.
Кави снова опустилась на стул.
– Уверена, Уилтон хотел бы, чтобы ты продолжала учебу, – вкрадчиво заметила я.
– Не знаю, – пробормотала она, мотая головой.
– По крайней мере обещай, что поразмыслишь над этим.
Кави в упор посмотрела на меня и с сомнением в голосе произнесла:
– А твоя мама разрешит?
В глубине души я знала, что мама хотела поехать в Чарлстон даже больше, чем упечь меня в тамошнюю школу. Она воспользовалась мной как удобным предлогом для возвращения под родительский кров. Понимание этого давало мне некое преимущество.
– Если я поеду в Чарлстон без шума и сопротивления… полагаю, мама согласится взять тебя с нами. И папа наверняка не будет против. Ты же знаешь, что он сделает для тебя и Уилтона все что угодно.
– А как насчет Хейворда?
Я возмущенно скривилась.
– Какая разница, что он подумает! Его даже не будет в доме. Он учится и живет в Портеровской академии. – И я уже мягче добавила: – Но ты ведь знаешь, что он всегда тебя поддержит. Хейворд твой друг.
Кави обхватила голову руками.
– Это опасно. Я слышала от родных рассказы о законах Джима Кроу, которые действуют в Чарлстоне, и боюсь того, что может случиться со мной в большом городе. Элиза, там мы с тобой уже не сможем дружить как прежде. Разве лишь тайно. Это большой риск для меня. И даже если я поеду… будет нелегко. Возможно, наша дружба… пострадает. – Она помолчала, затем устремила на меня свои чудесные глаза. – Но ты права. Я хочу большего, чем то, что доступно мне здесь, в Мэйфилде. Ты действительно думаешь, что у меня получится?
– Да, я действительно так думаю. Правда, будет трудно, трудно нам обеим. Но мы справимся.
Кави задумчиво облизала губы, затем откинулась на спинку стула.
– Если Уилтон согласится… и твоя мама позволит… – Ее лицо осветилось мечтательной улыбкой, и она кивнула: – Я поеду с тобой в Чарлстон!
Глава 17
Так называемые законы Джима Кроу – дискриминационные законы о расовой сегрегации, принятые в южных штатах США в конце XIX – начале XX века и действовавшие до 1965 года.
1988
Мой стакан с водой опустел. На тарелках стыла еда. Я посмотрела на женщин, сидевших со мной за столом, и увидела, что им, как ни странно, ничуть не надоело меня слушать. Они все так же внимательно пожирали меня широко распахнутыми глазами.
Задумчиво нахмурившаяся Нора подалась вперед.
– События, о которых вы сейчас ведете речь, происходили около тысяча девятьсот пятнадцатого года, верно? – Я кивнула, и она продолжила: – То ли вы были очень храброй, то ли очень наивной. Разве в то время сама дружба между белой и чернокожей девушками не считалась… незаконной?
– Ты совершенно права, – согласилась я. – С тех пор утекло так много воды, что я уже позабыла про отвратительные законы Джима Кроу. Межрасовая дружба была исключительной редкостью и обществом определенно не приветствовалась, мало того, открыто осуждалась. Дискриминация и сегрегация пустили во всех нас глубокие корни. Нет, наивными мы не были. Особенно моя мать. Мы с Кави приняли новые условия наших отношений. Подруге пришлось поселиться в комнате для прислуги. Мы
