«Он не один! — догадался Бурко. — Рядом кто-то семенит. Так стучат по пыли босые пятки …»
— Мистер, мистер, мистер… — прозвучал сдавленный тонкий голосок.
— Молчи, сука, а то башку отрежу!
Ротмистр узнал голос Черного. И тут же два силуэта проплыли мимо него, едва различимые в темноте. Блеснуло лезвие ножа, приставленное к горлу девчонки. Второй рукой Черный держал ее за волосы, ведя рядом с собой.
Они прошли так близко, что Бурко ощутил мерзкий запах застарелого пота, исходивший от бандита.
«Куда он ее уводит? Зачем? Ну, зачем — это понятно. Но куда? В укромное местечко? Решил повеселиться? Ты у меня, тварь, повеселишься…»
Им овладела леденящая ярость. Бурко знал за собой этот недостаток — поддаваться ярости. Припадок мог длиться несколько секунд, но эти секунды оставались в памяти черным холодным провалом. Придя в себя, он изумлялся собственным словам и поступкам. Но тут уж ничего не поделаешь. Сей порок был у него в крови. Последний раз, впрочем, нечто подобное ротмистр Бурко испытал весьма и весьма давно — во время конной атаки под Адрианополем[6].
Но сейчас под ним не было коня, и в руке его не было сабли, и не мелькали впереди вспышки вражеских выстрелов — нет, была лишь ночь, и был жалобный голос, исчезающий в этой ночи.
Бурко порадовался тому, что бос. Его ступни бесшумно несли его по дороге вслед за Черным. А тот дошел до окраины поселка и остановился у колодца.
— Это сухой колодец? — спросил он.
— Он пересох давно. Мистер, мистер, мистер…
— Нет в нем воды, точно? Сюда никто не ходит?
— Нет, мистер, мистер, мистер…
— Молчи, сука!
Бурко припал к земле, почувствовав, что сейчас Черный оглянется. Тот повертел головой и потащил девчонку за одинокий дом.
Бурко пригнулся и тоже кинулся к дому, обходя его с другой стороны. Его расчет оказался точен. Когда Черный зашел за дом, ротмистр уже ждал его там.
Несильный удар в нос заставил бандита остановиться. Он застыл на секунду, парализованный неожиданной болью. Удушающий захват, рывок плечом…
Под локтевым сгибом мерзко хрустнули шейные позвонки, и Черный вмиг обмяк. Ротмистр опустил вздрагивающее тело на землю и зажал слюнявый рот — бывает, что умирающий орет громче живых.
«Топ-топ-топ» — послышалось за домом. Девчонка удрала. Бурко подумал, что она, возможно, могла бы убежать и без его помощи. Вон какая шустрая, уже и не слышно ее.
Нет, такие, как Черный, не выпускают жертву. Почему он притащил ее к колодцу? Потому что собирался убить и сбросить туда. Колодец должен был превратиться в могилу… Что ж, так тому и быть. Он обыскал труп, и был крайне разочарован: бандит вышел на ночную прогулку без оружия. Тело Черного глухо ударилось о пересохшее дно, и долго еще сыпались на него струйки песка.
«Пора уходить», — подумал ротмистр. Но тут где-то рядом зазвучали голоса, и он снова кинулся за дом.
— Подождем его здесь, — сказал кто-то, появившись на дороге.
Следом из темноты показались еще несколько силуэтов.
— Откуда ты знаешь, что Джерико приедет сегодня?
— Я не знаю, что он приедет сегодня. Но я знаю, что если он приедет, а мы его не встретим, то он всем нам отстрелит яйца.
— Мы четвертую ночь не спим.
— Можешь уходить.
Они еще долго препирались и ворчали, сидя на земле возле колодца и попыхивая самокрутками.
«Это не местные, — догадался Бурко. — Говорят по-английски, собираются встречать Джерико. Да, они наверняка из его банды. Как и Черный. Только квартируют в частных домах, а не на постоялом дворе. И что теперь? Будут торчать тут до рассвета? Мимо них не проскочишь даже в темноте, а при свете дня — тем более. Придется ждать следующей ночи».
Ротмистр отодвинул гнилые доски, которыми было забито окно, и залез в дом. Никто не станет искать его в заброшенном жилище. По крайней мере, до утра. Да и утром тоже. Обнаружат подкоп, поднимут шум, кинутся в погоню… Нет, не кинутся. Кому он нужен? Мексиканцам, хозяевам постоялого двора, где его держали? Плевать им на беглеца. За ним должен был приглядывать Черный. А тому уже все равно.
Ротмистр Бурко знал, что перед сном следует думать о чем-то приятном и возвышенном. Для того и нужна человеку ночная молитва, чтобы успокоить дух, смирить неутоленные желания, отбросить расчеты и планы…
Он вдруг хлопнул себя по лбу и выругался шепотом. Узелок, где он хранил флягу с водой и половину черствой лепешки, остался там, в подвале! Как же он теперь отправится в путь, не имея никаких припасов?
«А вот так и отправлюсь, налегке», — сказал он себе, насмешкой преодолевая уныние.
Еще одно небольшое усилие воли — и ротмистр перестал думать о том, что только что убил человека. В его жизни были времена, когда ему приходилось убивать и больше, чем одного подонка за вечер. Но даже тогда он не терял способности к спокойному и глубокому сну.
12
Всю ночь Джерико готовил свое оружие: лук и стрелы. Возможно, его наставники апачи жестоко высмеяли бы тот лук, который он изготовил из можжевеловой ветки. Эту ветку надо было долго выбирать, причем подходящий можжевельник рос только на одном склоне горы. Ветка должна была своей формой и размером точно совпадать с луком, который из нее получится. Ее надо было срезать, получив на то разрешение можжевельника. Натереть золой и оставить сушиться, выпуклой стороной кверху. А когда после многих других приготовлений на эту ветку можно будет натянуть тетиву, то выпуклая сторона окажется внутри лука и станет вогнутой стороной. В этом был один из самых важных секретов силы индейских луков.
У Джерико не было времени бродить по склонам гор в поисках подходящего дерева, и он использовал первое попавшееся. У него не было времени на длительную сушку лука, но Джерико и не собирался с ним охотиться или воевать всю жизнь. Такой лук нужен был только на несколько минут, поэтому он особо и не заботился о его долговечности и прочности.
Тетива из крученой сыромятной кожи, многократно вымоченная в проточной воде и отшлифованная мягким камнем, была почти такая же, как у апачей, только Джерико не стал ее пропитывать воском и жиром. Она нужна ему только на один день, и не понадобится больше никогда. Никогда в жизни он больше не будет стрелять из лука. Всё в его жизни будет по-другому… Но петли на концах тетивы он все-таки сделал по всем правилам, чтобы они не соскочили с концов лука в самый неподходящий момент.
Конечно, больше всего пришлось повозиться со стрелами, он потратил на них всю последнюю ночь. Для древка стрелы требовалось плотное и сухое дерево. Канисеро додумался расщепить распятие, висевшее на стене церкви. Он же и шлифовал стрелы, доводя их до идеальной гладкости, и поминутно проводил древком по собственному горлу, чтобы чувствительной кожей найти незаметные заусенцы. Для наконечников Канисеро пожертвовал три своих ножа — самых тонких. Он отломил от них концы лезвий, обточил каждый конец до нужной ширины и вставил в щель на древке.
