горького и сладкого одновременно.
Иллидан лежал в темноте, слушая храп Грума, и думал о том, как странно всё обернулось.
Тысячи лет он презирал учение Малфуриона. Считал его трусостью, отказом от настоящей силы ради иллюзии гармонии. Он выбрал другой путь — путь огня и стали, путь арканной магии, путь Скверны и демонической мощи. И этот путь сделал его сильнее, чем любой друид. Сильнее, чем большинство существ во вселенной.
А потом этот путь убил его, и забросил сюда, в мир, где его сила была бесполезна, где единственный доступный источник могущества работал по тем самым принципам, которые он отвергал всю свою жизнь.
«Чтобы повелевать ураганом, стань частью ветра».
Он помнил и эти слова тоже. Малфурион говорил их, демонстрируя, как призывает бурю — не командуя стихией, а как бы… приглашая её. Ветер приходил не потому, что его заставляли, а потому что друид становился точкой притяжения, местом, куда ветер хотел прийти сам.
«Дерево сильнее камня, потому что гнётся».
Ещё одна фраза, которую он отверг как оправдание для слабых. Камень не гнётся — и именно поэтому камень ломается под достаточным давлением. Дерево гнётся — и выживает там, где камень превращается в щебень.
Он думал о своей жизни как о камне. Несгибаемый. Непреклонный. Разбивающий всё, что стоит на пути. И в конце концов — разбившийся сам.
Грум перестал храпеть.
Иллидан повернул голову и увидел, что детёныш проснулся и смотрит на него своими полуслепыми глазами. Не просто смотрит — чувствует. Их связь, выстроенная неделями совместных ночей и кормлений, позволяла Груму улавливать эмоции хозяина даже без прямого контакта цвату.
— Всё в порядке, — сказал Иллидан, хотя знал, что Грум реагирует не на слова. — Просто… думаю.
Грум издал тот свой характерный звук — что-то среднее между мурлыканьем и шипением — и поднялся на ноги. Его движения были ещё немного неуклюжими, но уже без той шаткости, которая отличала его в первые недели. Он подошёл к Иллидану и ткнулся головой ему в бок, требуя внимания.
Иллидан положил руку ему на голову, чувствуя тепло и мерное биение сердца под чёрной шкурой.
— Ты знаешь, — сказал он негромко, — иногда мне кажется, что ты понимаешь больше, чем должен. Больше, чем обычное животное. Как будто… как будто связь с Эйвой делает тебя чем-то большим.
Грум посмотрел на него и снова издал свой звук. В нём было что-то похожее на согласие. Или на утешение. Или просто на «почеши за ухом, глупый двуногий».
Иллидан хмыкнул и почесал его за ухом. Грум немедленно развалился у его ног, подставляя живот — жест абсолютного доверия для хищника, уязвимость ради удовольствия.
— Испорченный зверь, — проворчал Иллидан, но в его голосе не было раздражения.
Ночь тянулась, и вместе с ней — воспоминания.
Он думал о Тиренд. Не о любви к ней — это было слишком болезненно, слишком близко к открытым ранам. О другом. О том, как она смотрела на Малфуриона, когда тот демонстрировал свои способности. С восхищением, с любовью, с гордостью. И как она смотрела на Иллидана, когда он пытался впечатлить её своими достижениями — с беспокойством, с тревогой, иногда с чем-то похожим на страх.
Он всегда думал, что дело в масштабе силы. Что Тиренд боялась его могущества, как боятся грозы или пожара. Но теперь, оглядываясь назад с расстояния в тысячи лет и одну смерть, он видел другое.
Она боялась не его силы. Она боялась того, что эта сила делала с ним. Как она меняла его, искажала, превращала в кого-то, кого она не узнавала.
Малфурион становился сильнее — и оставался собой. Его сила росла вместе с ним, как растёт дерево, не теряя своей сути.
Иллидан становился сильнее — и терял себя по кусочку с каждым новым источником могущества. Череп Гул'дана. Глаза Саргераса. Демоническая трансформация. Каждый раз он платил частью того, кем был, за то, кем становился.
И в конце не осталось почти ничего. Только ярость. Только воля. Только несгибаемая решимость победить любой ценой.
Но какой же все-таки ценой? — спросил голос в его голове. Голос, который подозрительно напоминал Малфуриона. — Какой смысл в победе, если ты забыл, ради чего сражаешься?
Иллидан не знал ответа. Он никогда не знал.
Где-то через час, когда ночь была в самом разгаре, он встал.
Грум поднял голову, вопросительно глядя на него, но за ним не последовал — видимо, решил, что середина ночи не лучшее время для прогулок. Иллидан оставил его в хижине и вышел наружу.
Ночной лес был… другим.
Он замечал это всё чаще — с тех пор, как научился чувствовать сеть Эйвы. Днём лес был привычным, почти обычным: деревья, животные, звуки, запахи. Ночью он преображался. Биолюминесценция растений превращала его в сказочный мир, где каждый лист и каждый цветок испускал собственный свет. И под этим светом, в этой мерцающей темноте, сеть была… ярче. Ощутимее. Как будто Эйва спала днём и просыпалась с наступлением ночи.
Иллидан шёл без определённой цели, позволяя ногам нести его куда угодно. Тропинки были знакомы — за месяцы жизни здесь он изучил территорию вокруг деревни лучше, чем большинство охотников, родившихся в этих местах. Его шаги были бесшумными, движения — экономными. Старые привычки не умирают. К тому же, эти дебильные горящие следы в новом теле его не преследовали.
Он остановился у небольшой поляны, которую обнаружил несколько недель назад. Здесь росли особые цветы — крупные, с широкими лепестками, испускающие мягкий голубоватый свет. Он видел, как на'ви использовали их для освещения, срезая и принося в хижины. Но сейчас его интересовало другое.
Он вспомнил слова Малфуриона.
«Я не приказывал ему. Я попросил».
И слова Цахик.
«Эйва не любит тех, кто приходит с требованиями. Она открывается тем, кто приходит с тишиной».
Один и тот же принцип. Разные миры, разные силы, разные слова — но одна и та же суть.
Он подошёл к ближайшему цветку. Тот светился ровным, спокойным светом, не ярче и не тусклее остальных. Обычный цветок. Часть обычного леса.
Иллидан присел на корточки и протянул руку, не касаясь лепестков.
Раньше он бы попытался приказать. Сконцентрировать волю, направить энергию, заставить цветок делать то, что он хочет. Это было его способом. Его единственным способом.
Теперь он попробовал иначе.
Он закрыл глаза и позволил мыслям стихнуть. Это было легче, чем в первые дни — практика с Цахик давала плоды. Поток сознания замедлился, превратился в ручеёк, потом в отдельные капли. Между ними появились промежутки тишины.
В этих промежутках
