Иной подход к реформированию власти демонстрировали славянофилы. С их точки зрения абсолютизм не исчерпал себя, но для улучшения государственного устройства следовало добиваться «единения царя с народом». Этому мог помочь созыв законосовещательного Земского собора, который, будучи при царе, являлся бы выразителем «общественного мнения».
И западники, и славянофилы понимали необходимость перемен. Но одни пытались свергнуть царя и ограничить власть нового монарха конституцией, то есть перестроить государственное устройство России на западный лад. Другие отрицали западные ценности и предлагали воссоединить монарха с народом в надежде, что через представительную законосовещательную палату он услышит о нуждах людей.
Нужно отметить, что концепция славянофилов в их отрицании западнического пути была подкреплена серьезной аргументацией, не теряющей актуальности и по сей день. Ю. Ф. Самарин предостерегал от необдуманного переноса западных ценностей на российскую почву: «Народной конституции у нас пока еще быть не может, а конституция не народная, то есть господство меньшинства, действующего без доверенности от имени большинства, есть ложь и обман. Довольно с нас лжепрогресса, лжепросвещения, лжекультуры; не дай нам Бог дожить до лжесвободы и лжеконституции. Последняя ложь была бы горше первых»[316].
Наконец, народники — следующее поколение российских революционеров, — выдвигали наиболее радикальную концепцию реформирования государственного устройства. Выход из тупика абсолютизма они видели в насильственном свержении царской власти и переходе к прямому народовластию. «Своей ближайшей задачей» Народная воля считала «снять с народа подавляющий его гнет современного государства», то есть «произвести политический переворот с целью передачи власти народу»[317]. «Мы полагаем, — говорилось в программе Исполнительного комитета движения, — что народная воля была бы достаточно хорошо высказана и проведена Учредительным собранием, избранным свободно, всеобщей подачей голосов, при инструкциях от избирателей…»[318]
Принципиальным отличием концепции народовольцев от всех предыдущих являлась ее анархичность. «Народные желания и идеалы» возводились в ней в абсолют. И даже программа Народной воли имела в отношении послереволюционных событий исключительно рекомендательный характер. В ней говорилось о готовности признать любое народное решение, каким бы оно ни было. Фактически, после свержения монархии партия умывала руки, полагая свою главную задачу решенной. Далее она перекладывала всю полноту ответственности за решения по государственному устройству на Учредительное собрание.
УС в этой схеме становилось и коллективным верховным правителем, и главным реформатором: «Наша цель, — говорилось в программе, — отнять власть у существующего правительства и передать ее Учредительному собранию… которое должно пересмотреть все наши государственные и общественные учреждения и перестроить их согласно инструкциям своих избирателей».
Если в концепции декабристов Палата была призвана легитимировать новую власть в соответствии с заранее разработанными планами и под руководством временного правительства из заговорщиков, в концепции славянофилов Собор — улучшить существующую власть, то в концепции народников УС само формировало новую власть, действуя в период фактического безвластия. Подразумевалось, что группа заговорщиков-революционеров совершит «политический переворот», и, не принимая затем власти, всецело положится на волю всенародно избранного Собрания.
При этом вскрывалось одно из главных противоречий Учредительного собрания — неясным оставалось, какая организационная сила в условиях безвластия проведет выборы и осуществит созыв УС. Сам «собор» повисал в воздухе между прошлой и будущей властью, возникая будто из ниоткуда.
Это очень серьезное противоречие для органа, претендующего на независимое решение вопросов власти и государственного устройства. УС требовало наличия хоть какой-то власти («временной власти»), способной обеспечить его выборы и созыв. Но при этом само Собрание рисковало оказаться лишь инструментом этой власти — как в концепции декабристов, где были вчерне расписаны даже и принимаемые УС решения.
И, напротив, стать «хозяином земли русской», «коллективным монархом», свободным в решении всех государственных вопросов, вплоть до выбора формы правления, Собрание могло, в идеале, лишь в условиях безвластия. Но нетрудно представить себе даже и позицию идеалистов-народников, свершивших революцию и организовавших созыв Собрания, решись оно реставрировать только что свергнутую монархию. Что, учитывая уровень развития общественной мысли того времени, было не только возможным, но и почти неизбежным. Вряд ли народовольцы стерпели бы такое надругательство над собственными демократическими идеями. А следовательно, и их «неучастие» было не более, чем красивой декларацией.
Можно порассуждать о возможности стихийной самоорганизации общества, которое, в условиях слабой власти или безвластия, «снизу» выдвигает новые (или альтернативные) органы управления. Но и в этом случае Учредительное собрание утрачивает первоначально заложенный в него смысл. Ему остается либо узаконить уже сложившиеся «снизу» органы, исполнив формальные функции легитимизации, либо вступить с ними в конфронтацию, утратив при этом всю свою «народность».
Эти противоречия так и не были разрешены до Февральской революции. В программных документах партий начала XX века повсеместно упоминалось Учредительное собрание, но в отдельных случаях функции УС сводились к законосовещательным или парламентским, в отдельных, как и в случае «Народной воли», Собрание «подвешивалось» между властями.
Эсеры, вслед за народниками, говорили об Учредительном собрании как о революционном органе, «свободно избранном всем народом без различия пола, сословий, национальности и религии, для ликвидации самодержавного режима и переустройства всех современных порядков»[319]. В 1906 году отколовшиеся от эсеров народные социалисты (энесы) в своей программе декларировали отказ от планов свержения монархии. Соответствующие изменения претерпела и концепция Учредительного собрания. В программе НС говорилось о «народном представительном собрании», «организованном в виде одной палаты, избираемой всеми гражданами», которому «должна принадлежать вся полнота законодательной власти»[320]. Таким образом, речь шла о создании парламента при существующей царской администрации.
В канун первой русской революции об Учредительном собрании говорили все, не исключая Конституционных демократов (кадетов). Сегодня принято утверждать, что либеральная Конституционно-демократическая партия была одной из самых последовательных сторонниц созыва Учредительного собрания, причем в самой демократичной его форме: «выбор формы правления, решение вопросов государственного устройства, формирование законодательной базы». В этой связи нужно заметить, что сама программа КДП напоминала готовую, четко структурированную конституцию. Пространства для маневра и дебатов по государственному устройству России для кадетов просто не существовало. Эти вопросы в программе партии определялись так: «Россия должна быть конституционной и парламентарной монархией». «Государственное устройство России определяется Основным законом» и т. д.
Тем не менее, в постановлении съезда партии от 14 октября 1905 года говорилось о поддержке требований забастовщиков о «немедленном введении основных свобод», а также «свободному избранию народных представителей в Учредительное собрание»[321].
Постановление съезда КДП от 18 октября 1905 года расшифровывает мысль кадетов: «Ознакомившись с Высочайшим манифестом 17 октября… съезд конституционно-демократической партии пришел к следующим заключениям: … Государственная дума не может быть признана правильным народным представительством», так как выборы в нее не являются прямыми и равными. А следовательно, «задачей конституционно-демократической партии остается достижение поставленной раньше цели — Учредительного собрания на основе всеобщего и равного избирательного права с прямым и тайным голосованием»[322].
Таким образом кадеты, солидаризируясь с требованиями созыва Учредительного собрания (а эти требования в 1905 году в очень значительной степени опирались на концепцию эсеров), в реальности говорили о созыве парламента. Причем, как и энесы чуть позже, помещали этот парламент в существующую структуру царской власти.
