Читаем без скачивания Серое небо асфальта - Альберт Родионов

"…Одно или два поколения разврата теперь необходимо; разврата неслыханного, подленького, когда человек обращается в гадкую, трусливую, жестокую, себялюбивую мразь…" — Считая секунды общего молчания, Виктор уставился в стол, глаз не поднимая, потянулся рукой, поднял свой вновь наполненный стакан и выпил. — А теперь я пойду домой! — он встал и, не прощаясь, вышел…

— Ты что-нибудь понял? — один ворон спросил у другого.

— Да, пьяный бичара, вспомнил свои детские книжки… — тот налил в стаканы, — но бабло у него есть! Видел?

— Ага!

— Нет, соратники, не так всё просто! Он обозвал нас — трусливой и жестокой мразью! — демоническая улыбка перекосила лицо старшого. — Как вы думаете, кто он нам, даже если бы не оскорбил сейчас, кто? Что он такое, в каком из двух тухлых яиц, слежавшихся в мятых нечистых брюках, его жизнь? Мы знаем, что он грязь — раз, дохляк — два, змея с отравленным жалом — три! Но ему необходимо сострадание, нужна жалость, без этих кондилом заражённого общества ему не выжить! Значит он кто? Враг! Так догоните его санитары общества и вырвите змеиное жало, чтобы не разбрасывало всюду ядовитую слюну. Затопчите навсегда семена жалости, слабости — житницу общего конца!

* * *

Штормило порядочно…

— Баллов семь, наверное, — решил Витя вслух и облокотился на чёрное дерево. — Блин, а темнотища, хоть глаз вынь! — Он оттолкнул дерево прочь и, поймав равновесие, зашатался дальше… на свет единственной лампочки в конце узенькой улочки, затерявшейся среди ветхих бараков. — Фабричный пос… — икота не во время, как всегда, прервала всплывшие воспоминания. — Где-то здесь жила моя бабушка в одном из этих бараков, и сейчас тут живут люди — по пять человек в комнате… клопов, тараканов кормят… Сволочи! — он сплюнул… и, кажется, попал на свой ботинок. — Во всём виноваты сволочи!

Сзади раздался шум приближающейся машины, и он увидел свою бамбуковую быстро растущую тень, так и пытающуюся поскорее убежать в сторону лампочки.

— Чего испугалась, дурашка? — Витя посторонился, сделав тень ещё тоньше, чтобы пропустить авто…

Но машина остановилась, и из неё вылезли трое в чёрных куртках…

— А… старые знакомые! — вяло проговорил Виктор, и его качнуло… — Соскучились? — он постарался сказать это бодрым голосом, чувствуя, как в груди похолодало и стало трудно дышать…

— Соскучились, соскучились! — проговорил один, приближаясь к нему… его рука показалась Виктору слишком длинной из-за зажатого в ней обрезка трубы. — А ты?

— Я не… — он не договорил, потому что лампочка в конце переулка погасла, как и вся ночная картинка, а в полной темноте он беседовать не любил.

ГЛАВА 26

Картошка ворчала и шепелявила на сковороде, словно вместе с глазкaми ей подрезали и язык, распространяя по квартире характерный запах; вкусным и аппетитным он уже не казался, так как ели её одну — третий день — с хлебом и бледным спитым чаем.

Дима, когда-то сказал Маше, что с удовольствием ел бы всю жизнь одну жареную картошку; будто Лиза, всегда, предпочитала делать пюре, а если он упорно настаивал на жареной, то давился потом какими-то сухими стружками.

— Ты что, нарочно готовишь подобные дрова, чтобы я не приставал в дальнейшем? — спрашивал он, белея губами.

— Ну не умею я! — Лиза тоже злилась, не совсем понимая на кого.

Это был огромный, с точки зрения мужчины, пробел в её образовании: готовить она не любила, поэтому не умела, и Дима каждый раз мечтал о таком материальном достатке, чтобы ежедневно обедать в ресторане. Вот ужинать и завтракать, можно было дома — бутербродами, салатами, — это она могла, затейливо выкладывая на тарелочке нарезку, словно художник или… ребёнок — играющий в "столовую". Дима всё чаще приходил к мысли, что — ребёнок! Иногда, инфантильность супруги была настолько неприкрытой, чему видимо послужил когда-то, — это доказал бы любой психоаналитик, властный характер тёщи и статус Лизы, как единственной дочери обеспеченных родителей, — что он всерьёз озабочивался поиском среди её крестьянских корней, незаконно рожденных и наглухо засыпанных листьями их генеалогического дерева, королевских инфантов.

Тёща тоже относилась к приготовлению пищи неравномерно, по настроению и принципу — чем проще, тем лучше, пряча за простотой своё нежелание и постные, невкусные супы.

Димка имел неоднократную возможность в этом убедиться: Лиза, частенько, затащив в гости к своим родителям, пыталась накормить его маминой снедью, это освобождало её хоть на день от приготовления пищи.

Он послушно ел, понимая, что дома будет ещё хуже… иногда, отложив в сторону столовую ложку, просто выпивал из тарелки жидкое варево, преувеличенно называемое борщом.

Но зато на праздники… Вот тут тёща сразу отметала обвинения в собственной бездарности и вкуснейшие разносолы заставляли слюну стекать водопадом с языка, дёсен, нёба.

Но Лиза и на праздники не могла ничего показать, а Дима снова чертыхался, медленно, словно корова, пережёвывая безвкусный оливье и ещё с пяток отличных друг от друга по содержанию, но совершенно одинаковых в своём безвкусье, салатов. Здесь тоже нужен был особый талант, и он у неё был, — чтобы умудриться сделать оливье безвкусным… Чрезмерно особый нужен был талант!

Зато сдоба у неё получалась превосходная: нежная, почти пушистая, сочная, зовущая, как молодая плоть. Ел бы и ел, если бы не боялся заворота кишок!

Зато Маша, жареный картофель готовить умела, видимо, поднаторев в этом искусстве в институтской общаге литфака. Умела, но что толку, от её картошки уже тоже тошнило!

Проглоченным крахмалом можно было бы поставить торчком все воротнички их пятиэтажного дома, но только не то, что нужно!

— Я больше не могу это есть! — два раза ткнув вилкой в тарелку и вяло прожевав пищу, Дима встал из-за стола.

— Ешь, не привередничай, мы не в том положении, — Маша косо взглянула на полную картошки тарелку Димы. — Скажи спасибо, что ещё не голодаем!

— Я не собираюсь голодать, — он снова сел и взял вилку… — "Может, и правда надеется на крахмал?" — пришла дурацкая мысль… он хмыкнул в стол и его глаза заблестели смешинкой… — Когда ещё у меня был телевизор, я видел передачу, в которой показывали бомжей живущих на свалке… Они совсем не голодали: жрали ложками красную икру, всякую рыбную и мясную нарезку, носили почти новые шмотки. Вот так умеют люди устраиваться! — Дима, скривившись, сунул несколько долек картофеля в рот…

— Это в Москве, я тоже видела тот репортаж, — Маша зло усмехнулась, и внимательно посмотрев на картофелину, сунула её в рот. — Сравнил — член с пальцем!

"О… проговорилась! Значит угадал насчёт крахмала!" — сдержав улыбку, Димка внимательно посмотрел на подружку, всем видом показывая, что внимательно слушает…

— Эти русские американцы, — Маша явно воодушевилась его вниманием, — могут позволить себе выбрасывать на свалку: и новые джинсы, купленные без примерки, если в попу сильно влазят… и сапоги… — та же история, забракованные продукты машинами вывозить, если продать не успели, а частенько и трупик какой-нибудь подбросят, туда же. Это же Москва! — она злорадно улыбнулась, и глаза её сверкнули. — А знаешь, я им не завидую, честное слово! Живут муравьями: работа — метро — сон, в каком-то консерванте, — ничего живого! Унизили деньгами искусство, создали субкультуру и с удовольствием употребляют этот суррогат, развенчали достоинство и гордятся бессовестностью… — лохи! Считая таковыми всю остальную страну. Подменили ценности, приоритеты и довольны… хавают… как совковый people первую фанту и пепси.

— Не скажи, остальной народ им завидует, и они тащатся от этого, уверенная в своей избранности новая аристократия: вокруг азиаты мусор убирают, хохлы дома строят, азеры фрукты предлагают, грузчики в магазинах получают 350 — 400 баксов, ни хрена не делая, только водку жрут, а гостарбайтер бы работал, как проклятый за эти деньги, спал бы в подвале ввосьмером, но устроиться не может, даже грузчиком… — закон! оберегающий алкашей соотечественников! — Димка уже не замечал, что картошечка пошла… под хорошую злую темку. — Римляне, мать их! Хлеба и зрелищ!

— Весь мир знает, какая это аристократия! — Маша пренебрежительно махнула рукой. — Но алкаши им нужны, алкаш — это курочка, несущая золотые яйца: на баррикаду не влезет и чужое взять поленится, если дверь на замке, — самодостаточен! А водочку купит всегда, или ещё чего — покрепче да подешевле! — Маша встала и ушла на кухню… Вернулась она с початой бутылкой водки.

— Что-то заговорили… и вот, захотелось… будешь?

— Наливай, — Димка махнул рукой, — куда без неё!

Они выпили, и картошка пошла ещё мягче…

— Завидуют, говоришь? — Маша несогласно покачала головой. — Ненавидят, когда видят, как они жируют; узнают, что самое дешёвое вино в элитных ресторанах стоит тысячу долларов за бутылку, а подороже — ценой в пятнадцать штук БАКСОВ; смотрят на этих полу-артистов — полу-мужиков — полу-баб, когда слышат их песни, или юмор в развлекательных шоу типа: "comedy club", где через звук — слово "Срать! Сука! Говно! Блять!" — говорят они, забыв слова более приемлемые для уха человека, а не опарыша, а дерьмо… хоть так — хоть этак, липнет к башмакам и душам! "Ханжество" — сейчас закричат они, услышав меня, а я отвечу: — Хамство! Слово "ссать" бьёт брандспойтом из их уст и заливает по уши, но тем более никого не шокирует, плавать и не тонуть в урине нравов элита умела всегда, но этого мало, надо более глобально — научить всю страну, где мужчины, уподобляясь столичным клоунам, по собачьи, словно играют в паровозик, будут прижиматься к задницам друг друга и делать конвульсивные движения… За деньги, мы и не это сможем, главное — рейтинг! — Маша побледнела… Димка заметил это, но не перебивал. — А если рейтинг — главное, то до чего можно дойти в погоне за ним?