Читаем без скачивания Серое небо асфальта - Альберт Родионов

* * *

Она медленно шла, не замечая тяжести авосек…

"Это он, чувствую — он, не знаю почему, но чувствую, и всё тут! Господи, что же будет теперь? — думала она и душа заходилась страхом неизвестности. — Чем же мы прогневили? Мы — маленькие люди, отодвинувшиеся в сторону, чтобы дать место агрессивным и алчным, подлым и наглым? Взять меня, например — чем? — Маша отдалась воспоминаниям, нервно покусывая губы… — Не родила ребёнка — раз! — не выполнила предназначение, так сказать, всё думала — рано: на ноги, мол, не встала, любимого не нашла; а ребёнка хотелось только от такового; пять абортов сделала, водку пила и пью, не работаю! — она решила, что достаточно грешна и заплакала… Ей хотелось кричать и спорить: что не виновата, что виноват тот, кто сделал жизнь такой трудной и не справедливой, — но кто-то изнутри спрашивал: где он — тот? И тут же отвечал: — Ты! — от этого она плакала ещё сильнее… Как трудно было обойтись без постороннего виноватого и признаться себе, что сама — причина! что засевала, то и взошло!

— Хватит ныть! — приказала она себе и облизала верхнюю солёную губу. — Поздно! — она вспомнила, что в руках у неё тяжёлая лёгкая ноша и заторопилась домой…

Димка спал, поджав ноги и засунув руки, накрест, под рубаху… Пустая бутылка водки возглавила пустой стол, решив стать старшей пустоты. Пустота согласилась, ей было всё равно, а бутылка торчала… и от сознания… и… просто так, что бы не было окончательно пусто, если не в голове спящего, то хотя бы на столе.

Маша, посматривая на посапывающего во сне друга, казалась абсолютно солидарной с бутылкой в своих мыслях и грустно вздыхала… Она так спешила домой, чтобы поделиться страшной новостью и предчувствием, так спешила!

— Из-за тебя Димочка вынуждена пить в одиночку, словно конченый алкаш! — прошептала она и, достав из сумки бутылку, профессионально скрутила ей голову. Пол стакана хватило для первой дозы, и она подперла свою слегка отяжелевшую, но зато уцелевшую голову, рукой… — Щас спою! — она вспомнила мультик и засмеялась в голос… затем налила столько же и опрокинула в ту же голову, задрав её резко вверх, по-мужски, или ещё как… — Щас точно спою! — сказала она и тихонько затянула:

— Что стоишь, качаясь, то-о-нкая рябина…

Песня грустно расплескалась по комнате, развесив в пространстве ноты, словно оранжевые гроздья. Димка смешно, как-то по-детски улыбнулся и зачмокал губами…

— Ты ведь не хотел улыбаться, даже возненавидел это действо, оно перестало быть для тебя естественным и радостным, — сказал он себе, отражаясь в странной мутной амальгаме.

— А почему это произошло? — спросил оттуда двойник.

— Словно не знаешь!? Надоело рожу кривить; она у меня, со временем, перестала возвращаться на место!

— И всё? — в зеркале ехидно засмеялись.

— И всё! — он почти обиделся.

— А если подумать? Ведь просто — ничего не происходит! — смех прекратился, и отражение застыло, как положено.

Димка скривил губы и поднял брови… но ничего, этакого, неординарного, вспомнить не смог.

— Ну, намекни, что ли!

— Ох… ему даже подумать лень! Лиза… твой разговор с ней, накануне?! Ну!?..

— Ну, повздорили чуть-чуть… — Димка искренне удивился.

— Вот, уже теплее! — амальгама снова пошла мутными разводами, словно Млечный Путь.

— А… ну да! Она кричала, что я безынициативен и рыхл, что совершенно лишён амбиций; припомнила, как поделился своими опасениями — по поводу потери контроля над осуществлением кредитной эмиссии — с Никитой, всё, подробно, объяснив ему; что тот пошёл к управляющему, присвоив мою идею, и вскоре стал руководителем филиала. Ну и что? — Дима прислонился лбом к отражающему стеклу и заглянул в самоё глубинку глаз… пытаясь определить: насколько слеп, в самом деле, и потому неискренен, если неискренен в деле самoм!

— А ещё она кричала, что ты мало зарабатываешь, почти как она, что мужчина должен зарабатывать на несколько порядков больше, что убивает нищета, на которую ты её обрёк! — двойник смотрел, не мигая, и глаза его сверкали возмущением.

— Не кричала, а плакала, кричать она не умела, и думаю, не умеет до сих пор, — возразил Дима, — это — во-первых, во-вторых — её убивала не нищета, а обычная безобидная, женская зависть к любовнице Никиты: он дарил той дорогие подарки, возил на курорты, катал на своём Мерседесе… — Димка хитро улыбнулся, вспомнив, как приятель постоянно жаловался на настойчивые вымогательства своей секретарши.

— Да, но она кричала, прости, плакала, — ухмыльнулся двойник, — что ты тратишь время и энергию на свою писанину, что это бесполезное занятие! Она имела в виду невозможность стать читабельным без вложения капитала, которого у тебя не было, но ты решил, что в тебя просто не верят, не ценят, даже что-то в доме, сгоряча, разбив… Потом, возбуждённо говорил о разводе, своей испорченной жизни, несоответствии ваших духовных потребностей и не мог заснуть до утра… — Отражение пожало плечами, отстранившись от холодного стекла. — Конечно, не выспавшись, перенервничав, ты решил, что дошёл до предела, обвинив во всём свою лучезарную улыбку. Да твою улыбку примеряли к себе столько человек! Если бы ты только знал, чего она стоила — искренняя, лучистая, без тени заискивания! Эх ты, глупец! А писать, почему бросил?

— Потому что зависимость! — вот тут уже Димка несколько психанул… — Тем более никому не нужная!

— Как это?

— Книги — атавизм, они отпадают, как хвост, умирают, как деревья, из которых делают бумагу! Телевидение и Интернет планомерно убивают их!

— Но они убивают и духовность!?

— А кому она нужна — духовность? только помеха на пути к успеху! — Дима горько усмехнулся. — А писать я не бросал, просто Он перестал диктовать, когда я предал… книгу… себя! Э-э… ты это… не плачь, давай… ёханый… так сказать, — он дёрнулся… увидев, как прозрачная, отдающая лёгкой желтизной, капелька набирает скорость у правой ноздри двойника, которого, в эту минуту, стало нестерпимо жалко… — Может ты и прав, только не ной, а то я тоже расплачусь!

Он вспомнил, как долго писал свой первый роман…

Начал с мемуаров и, написав страниц десять, с ужасом обнаружил, что собственная жизнь до сих пор была скучна, сера и промозгла, ничем чрезвычайным не отличаясь, и вряд ли кого сумела бы заинтересовать. Драмы из неё не получалось — никак! Делать было нечего, и он решил включить фантазию. С нею — спасительницей, можно было попытаться стать интересней, значительней, индивидуальнее и даже уверовать, в то, что не зря… так сказать!

С фантазией, естественно, получилось лучше и, дописав последнюю страницу, он поехал к одному знакомому владельцу принтера и выложил за свой первый экземпляр треть месячной зарплаты, но был доволен неимоверно! Книга пошла по глазам приятелей и приятельниц… все хвалили за то, что хватило терпения написать двести страниц и жали руку, убеждая, что первый блин получился не таким уж комом! Поэтому он успокоился, отдавшись музыке с новыми силами! И всё было бы, как было, но книжонка попала на глаза спецам…

Они тоже сильно не ругали, даже подняли тост — за родившегося писаку, что было очень приятно, но когда он ушёл, половинка спецов — жена по должности, заявила своему остатку, указывая пальцем на рукопись новоявленного прозаика:

— Чтобы этой дряни я дома не видела!

Она сама рассказала об этом Димке, через три года, когда они уже дружили, ведь он к тому времени почти избавился от слов и приятелей паразитов (пардоньте за КВНовский плагиат) и писал ещё и ещё, словно обпился вдохновения, это было — кстати, когда надоедала музыка.

Его хвалили и он стал о себе что-то думать…

Но тесть читать не любил, тем более не любил тех, кто тратит время на пустую болтовню, хорошо, что он не знал слова "графоман", в обидном смысле, а то бы не удержался и окрестил…

— В банк, в банк… — кричал он, добыв зятю доходное место, — Делом заниматься! Пушкин! Твою мать!

После работы в банке, по вечерам, как-то не писалось, не получалось даже по выходным и даже если пустить воду из крана! Страна фантазия канула в небытие… но зато они с Лизой купили дорогой итальянский сервант… с такими… ну… гранёными, под хрусталь, стёклами и поставили туда любимый фарфоровый сервиз; правда он был единственный пока, но Димке нравился ужe, может, потому, что слыл в их доме эксклюзивным.

Он взглянул в зеркало и вздрогнул…

— Ты что? перестань!

— Совсем забыл обо мне, эх ты, как у тебя всё просто! — рыдал двойник, и слёзы бежали ручьём уже по обе стороны его носа.

— Прости, прости меня, пожалуйста! — Димка почувствовал спазм под кадыком и немного поплыл… — О чём это я? — думал он до странности спокойно, но лицо ощущая мокрым… — Жалко, что ли этого парня в зеркале?.. Жалко! — он был в этом уверен. — А ещё кого? — он вытер под носом. — Литературу!