Читаем без скачивания Серое небо асфальта - Альберт Родионов

— Литература, как раз, спасена! — сквозь слёзы крикнул из зеркала двойник, и Димка совсем расстроился, подумав:

— Как она может быть спасена, если я не пишу?

* * *

— Дима, Димочка, ты что родной? Ну не надо, от дурачок! — Маша целовала его мокрое лицо, растрогавшись и впервые видя на нём слёзы.

— А… а-а-а… — он открыл глаза и, освободив из плена рубахи руки, приподнялся на локтях. — Купила?

— Что именно? А… — Маша холодно отстранилась. — Купила, купила, только это и беспокоит!

— Налей, я ещё посплю, — Димка протёр залипшие ресницы.

— Петьку Коклюша отпустили!

— Да ты чё!? — он попытался сесть…

— Страшные вещи рассказывает, — она налила пол стакана.

— Что там ещё? — Димка потянулся за налитой водкой…

Маша вздохнула и налила во второй стакан… чуть поменьше.

— Говорит, что нашли в коллекторе, обгоревший до не узнавания трупп мужчины, позавчера утром!

— Ого! — Димка, понюхав, поставил стакан на место. — Постой, ты что, намекаешь, будто это мог быть?..

— Ой, не знаю я, но так холодно в груди, стоит только подумать, как всё аж леденит внутри, — Маша покраснела глазами, — Ну где он может шляться трое суток? Господи, спаси, помилуй! — она истово перекрестилась.

— Может, в ментуру сходим, узнаем, может, что-нибудь? — Димка обхватил голову руками. — Нет, нельзя так… сразу хоронить, всё в жизни бывает! Уйдёт ведро помойное выносить человек и вернётся через пол года, мало ли что! Надо в мусорник наведаться!

— Нельзя нам в мусарню, пойми! — Маша несогласно сощурилась.

— Почему?

— Не да бог, конечно, но если это был Витёк, а они его не узнали, то мы только подскажем им, что квартира освободилась, и нас сразу вышвырнут на улицу!

— Хм… а ведь точно, молодец Машук, соображаешь! — Дима уважительно посмотрел на подругу и снова взял в руки стакан с водкой. — Давай… чтобы наши тревоги оказались излишними!

— Давай… Только вот… если выселят, что будем делать, куда пойдём? — она озлобленно посмотрела на бултыхающуюся в стакане жидкость.

— Когда выселят, тогда и будем думать, — резонно заметил Димка, выпил и занюхал рукавом… — Надоело думать наперёд, всю жизнь так поступал, а всё бестолку — я здесь!

— Может ты и прав! — водка глюкнула в горле женщины. — Может и прав! — она уронила голову на руки и заскулила:

— Го-олову склонила до самого тына…

* * *

— Дзиньььььььььььььь… Бум… Дзинььььььььььь… Бум… — пела дверь, разбавляя соло звонка ударной бочкой. Музыка была однообразной, но по дискотечному заводной, вот только дверь могла не выдержать такого прессинга и соскочить с петель — это в лучшем случае, в худшем — развалиться пополам.

— Виктор, открывай собака лживая! Бичи проклятые! Сей час же откройте! — за дверью, унисон с "дзинь — бум", шумел грозно — возмущённый голос Джабраила… — Я ментов вызову, у меня всё схвачено, ты знаешь, грязный лох!.. — он длинно выматерился, и когда русские, исковерканные акцентом слова, иссякли, полилась незнакомая острая речь с множеством согласных, несогласная с положением вещей на сегодняшний день, но созвучная с музыкой двери… не зря ведь лучшие европейские и американские музыканты всегда пытались познать музыку Востока.

— Только не высовывайся, я знаю, чем это заканчивается! — Маша решительно направилась к двери.

— Не открывай, постучит и уйдёт! — Димка, приложив указательный палец к губам, подсказывал ей, чтобы вела себя тихо.

— Я так не могу, у меня голова сейчас лопнет от шума и злости. Каждая черножопая макака будет мне двери ломать… в моей стране!

— Макаки — красножопы, кстати, и заплатила она пятьсот баксов, чтобы иметь право выбить дверь! — хихикнул Дима.

— Она сама хотела, потому и налетела! — кивнула Маша и тоже, чуть не засмеялась, но тут же помрачнела… — Отольются гаду слёзы кинутых им!

— Пятьсот долларов за слёзы несчастных и обманутых? — Дима усмехнулся. — Не маловато ли?

— Да, жаль, что Витёк не успел вытянуть из него больше!

Музыка двери вдруг прекратилась, и голос Джабраила донёсся из подъезда:

— Завтра приду не один, не откроешь, буду дверь выбивать!

Его шаги тупо застучали по ступенькам, вниз… Стало тихо… и невесело.

* * *

В девять утра звонок скромно, но как-то настойчиво звякнул, они оба почувствовали, что настойчиво, несмотря на скромное, хотя и длинное "дзинььььььььььь".

— Откройте, это участковый! — твёрдый голос не вызывал сомнений и Маша накинув на голые плечи халат, пошла открывать.

— Хозяина нет дома! — Впустив участкового, она вошла в комнату первая и облокотилась… на осиротевшую, без проданной когда-то двери, лутку.

— А где он? Он ведь безработный! — участковый окинул комнату опытным глазом…

— Он пенсионер, зачем ему работать! — Маша поджала губы.

— Действительно, зачем?! — мент покачал головой. — Зачем? — он развернулся на сто восемьдесят градусов и его взгляд переметнулся на стоящего сзади Джабраила.

Тот согласно ухмыльнулся, обнажив белые крупные зубы.

— Зачем? — радостно заржал он, оценив юмор. — Не нада! Не нада и вся тут!

Маша кривила рот, её брови встали домиком, но она стойко молчала…

— Передайте Виктору, чтобы завтра зашёл ко мне в участок, — участковый важно поправил портупею. — Я буду там до десяти утра, если не явится, передадим дело в суд!

— Какой суд, какой суд, джан, он мне столько должен, когда он через суд отдаст? — глаза Джабраила налились кровью но, поймав строгий взгляд участкового, сразу начали бледнеть… — Его уже два месяца никто не видит, не встречает, может они его убили и живут теперь!.. Бичьё поганое!

— Он каждую ночь ночует дома? — милиционер внимательно всматривался в глаза Маши, изредка переводя взгляд на отвернувшегося к окну Дмитрия.

— Ну… бывает, не приходит, если загуляет где-то, — Маша не отвела взгляд и презрительно изогнула губы. — Я ему не нянька, сам большой! А этот, — она с ненавистью взглянула на нахохлившегося азербайджанца, сам специально давал деньги, можно сказать: навязывал! квартиру отнять хочет, риэлтор… чёрножопый!

— Слушай! Моя жопа, по сравнению с твоей, снегурочка! — закричал взбешенный азер, его глаза сверкнули злобным огнём, рот перекосился… — Ты… женщина! — презрительно отрыгнул он.

— Да, я женщина! — Маша гордо подняла подбородок.

— Да какая ты женщина? Посмотри на себя! — Джабраил сплюнул под ноги.

— А ну пошёл вон отсюда, быдло базарное! — Димка оторвался от подоконника и двинулся к коридору…

— Тихо, тихо, мы уходим, не нужно оскорблений, во всём разберёмся; в общем, передадите мои слова хозяину квартиры?! — участковый козырнул и направился к двери, подталкивая в спину несчастного южного беженца.

— Ну что будем делать, кажись дело швах! — Димка упал на диван и, заложив руки за голову, мечтательно уставился в потолок.

— Увы!

— Сами свалим или будем ждать выселения?

— Будем тянуть до тепла! не сейчас же на мороз бежать?.. — она матюгнулась и вышла на кухню… Там глухо зазвенели тарелки, тюкнули стаканы и всё стихло…

— Плачет! — понял Димка и горько вздохнул: — Угораздило ж тебя тогда припереться… в стеклопукт! Эх, жаль ты моя! — он вспомнил это старое забытое слово и тоже чуть не прослезился… столько почувствовал в нём… чего не мог себе объяснить, но чувствовал, именно чувствовал, что нашёл слово, наиболее точно определяющее его отношение к плачущей на кухне женщине.

ГЛАВА 27

Бутылка закатилась в самый дальний угол… Длинная лавка, как раз в этом месте, упиралась торцом в забор и была наглухо приколочена гвоздями. Зачем туда засовывать бутылку испод пива, было не понятно. Но оставить её здесь, валяться — беспризорным, брошенным стеклом, он не мог, да и не хотел.

— Наклоняться полезно, — сказал он и, кряхтя, полез под скамью. Бутылка была извлечена на божий свет, Дима, тяжко отдуваясь, расплылся ухмылкой, но она вдруг сползла вниз, оползнем былых ощущений, не обещая вернуться, по крайней мере, в эти мгновения истины.

Надколотое горлышко смотрело на него бракованным оком и привело в необычайное волнение, это было серьёзно настолько, насколько мог себе наворотить, стремящийся к свободе индивид, опять вдруг засомневавшийся в своём несомненном индивидуализме. Кстати, от улыбки, издевавшейся над ним почти вечность, он давно освободился… но почему-то не был рад свершению, из-за которого всё началось.

Жёсткая скамейка услужливо подставила плоскость под привычное к твёрдому место и место, у кого-то мягкое, у кого-то превратившееся в красный мозоль, попыталось, безуспешно, раздавить ползущего по плоскости муравья.

Дима оглянулся… не поворачиваясь, провернувшись вокруг своего внутреннего стержня, несколько изогнувшегося и побитого коррозией лет.