куда-то исчезли.
– Как исчезли? – спросил я и наконец-то услышал свой голос, он был далёкий и приглушённый, как после любой глухоты.
– Хосефа исчезла, – тараторила миссис Салливан, – а мистер Лембек пошёл за ней, но тоже пропал.
– Так, мы пойдём в конец поезда, – сказал Полянский.
– Я никуда не пойду, – взмолилась несчастная женщина, – они, наверное, тоже погибли, – кричала она, – я не вынесу больше смертей!
– Пожалуйста, успокойтесь, – взял её за руку доктор. – Надо повязать старика. Помогите-ка мне, Берроу.
Мы повалили Хорхе, доктор заломил ему руки, хотя, как мне показалось, тот и не сопротивлялся, он был как тряпичная кукла – швыряй его в разные стороны, он и не ответит ничем. Лицо его было мокрым и грязным, но абсолютно счастливым, он словно был рад тому, что сотворил. Руки ему завязали ремнём от его же брюк.
Я смотрел в его помутнённый взгляд, пытаясь понять хоть что-то, не понимая, зачем я пытаюсь. Это как последняя прихоть каждого, кто оказался в кошмаре – найти хоть малейший просвет объяснимого в необъяснимости всего.
– Вы не понимаете, что происходит, Хорхе? Вы не понимаете, что натворили? – склонился я над его седой головой.
Он разжал свои губы, что скривились в дрожащей улыбке. и выдавил из избитых лёгких еле различимые слова:
– Это вы не понимаете, Эд.
Глаза его вновь отстранились, лицо стало каким-то блаженным. Когда сумасшествие убивает тебя одного, это только твоё сумасшествие, когда оно убивает других, ты больше не можешь им управлять. Мы были в каком-то кошмаре, пожирающем каждого, кто ещё остался в живых. Если даже любовь к этой малышке не спасла разум Хорхе, то и нас уже ничего не спасёт.
Двери тамбура вновь открылись. Это были Трэвис и Нил.
– Что случилось? – смотрели они на старика со связанными руками.
– Он выбросил ребёнка из поезда, – ответил Полянский.
– Вот ты ж подонок! – прорычал Трэвис и врезал ему с размаху.
Старик скрючился ещё сильнее и захрипел.
– Держите себя в руках, – отстранил его доктор, – здесь и так полно трупов. Так, вы трое останетесь здесь, – сказал он, глядя на Трэвиса и Нила со вдовой, – а мы с Берроу пойдём искать Хосефу и мистера Лембека.
Я уже понимал, что Полянский будет последним, кто не сойдёт здесь с ума. Мысленно я приготовился к самому худшему. К тому, что через один или пару вагонов мы не обнаружим живыми и их.
Сколько отсутствовал Лембек, я не знал. Надо было спросить у вдовы, но никто из нас не подумал об этом. Хотя какая, собственно, разница, если он будет мёртв. Я был в этом почти уверен. Когда за одни только сутки ты видишь мёртвых чаще, чем живых, то смерть уже не кажется чем-то необычным. Она не шокирует, не удивляет, остаётся лишь привкус сочувствия, но и он растворяется в небытии. Как же здесь было холодно. С каждым часом всё холодней. Этот поезд убивал людей с той же скоростью, с какой мчался, и мне уже думалось, он не остановится, пока не убьёт нас всех.
Мы прошли наш вагон и оказались у следующего.
Выйдя в тамбур, я заметил странное чёрное пятно у дверей, похожее на пепел или прах.
– А это ещё что?
– Чёрт его знает, – сказал Полянский, – может, что-то сгорело.
– Может быть… Почему люди из последнего вагона не бежали к нам? – спросил я Полянского, когда он потянулся к двери.
– А мы почему не бежали к ним?
– Мы шли к кабине машиниста, как и люди из вагона Трэвиса.
– Кстати, где они? – посмотрел на меня Полянский. – Должны бы уже дойти.
Должны, подумал я. Но и они почему-то молчали. Зудящий холод вновь просверлил мой желудок, зайдя под самые рёбра, отдаваясь даже в костях.
– Опять болит? – спросил Полянский. – Я потом вас осмотрю.
Мы открыли дверь следующего вагона. Тишина и покой, никаких криков и прочих истерик.
– Может, здесь и нет никого?
– Может, и нет, – сказал Полянский и вошёл.
В первом купе мирно спала пожилая женщина в обнимку со своей собакой – лохматый белый терьер, положив голову на лапы, мирно сопел на её груди.
– Мадам, – позвал я её.
– Тихо вы, – шикнул Полянский, – поднимете только крик.
Мы осторожно закрыли дверь.
В каждом следующем купе была та же картина: молодой парень с девушкой, женщина с двумя детьми, мужчина и ещё один парень.
– Может, убийца среди них? – спросил я.
Полянский внимательно посмотрел на молодого человека из последнего купе.
– Непохоже, чтобы кто-то из них кого-то пришил, никаких следов борьбы, даже костюмы совсем не помяты.
– Вот именно, костюмы, – сказал я.
– А вы что, спали в пижаме?
– Я хотя бы пиджак снимал. А та женщина вообще спит в пальто, дети в ботинках…
– Может, здесь не работало отопление?
Я только сейчас заметил изморозь на окнах. Полянский был прав, здесь было холоднее, чем в нашем вагоне.
– Эй! – крикнул я.
– Что вы делаете? – вылупился на меня Полянский. – Вам паники мало? Спят и спят.
– Эй, подъём! – крикнул я на весь вагон.
Это не просто сон. Я был в этом уверен. У любого сна есть движение, мимика, жизнь. В этих же лицах не было ничего.
Полянский подошёл к мужчине и потрогал его запястье.
– Жив, – сказал он.
Он открыл ему глаза, поднял веки, глазные яблоки были неподвижны.
– Что это, чёрт возьми? – отшатнулся я.
– Я же говорил, что чувствую газ, – принюхивался Полянский.
Мы вернулись к другим купе.
– Можете больше не проверять, – сказал он, – там, скорее всего, всё то же. Газ пустили через вентиляцию. Может быть, в нашем вагоне она была неисправна.
– Значит, нам повезло?
– У нас половина трупов, ещё непонятно, кому повезло.
– И сколько они так проспят?
– Зависит от концентрации. Но, может, оно и лучше.
– Это ещё почему?
– Они не видели того, что видели мы.
А он был прав – они просто уснули, и кошмар не добрался до них.
Полянский направился дальше, будто не было ничего необычного в целом вагоне спящих людей. Хотя, может, из всех этих странностей эта – самая невинная странность.
– Подождите, – дёрнул я его за рукав. – Что вы видели там, в том вагоне?
Он опустил взгляд в пол, потом поднял и еле проговорил:
– Своё прошлое.
Я молчал. Галлюцинации? Бред? Чёрт возьми, Полянский тоже сходил с ума?
– Так страшно смотреть в своё прошлое?
– Нет, – сказал доктор, – страшнее, когда оно смотрит на тебя. И противно, аж до тошноты.
Полянский отдёрнул руку и пошёл из вагона. Он был прав. Я ничего не сказал, только поплёлся за ним.
Следующий вагон был багажный. В нем было
