человек для завода... в его мизинце ума больше, чем у всей этой банды в голове... Знаете, что они хотят сделать с заводом? Разобрать по винтику, вывезти... А такого замечательного инженера намереваются на основании двух свидетельских показаний... Трудно даже говорить об этом, - и Яни Хомок, ковыряя землю носком ботинка, сердито махнул рукой. Он боялся, что вот-вот заплачет от злости.
Тревожный, робкий голос Агнеш заставил его вздрогнуть.
- Но что я могу сделать? Я бы с радостью помогла.
Яни Хомока вдруг охватила беспредельная нежность. Ну вот. Перед ним Агнеш Чаплар, самый честный человек во всей конторе, а он к ней так относится. «Если я такой храбрец, так почему бы мне не сказать этого в лицо Татару или господину доктору Ремеру...»
- Я не хотел вас обидеть, Агнеш. Вы уж извините.
В глазах Агнеш показались слезинки. Смутившись, она быстро отвернулась, кончиком платка вытерла глаза и сердито сказала:
- Ничего. Можете продолжать. Я не обиделась.
Она была встревожена и, кроме того, злилась на самое себя. Никогда она не плакала, а теперь, в последнее время, она по любому случаю ударяется в слезы. У нее было так тяжело на сердце, что ей хотелось бы сейчас укрыться в кустах и плакать, плакать...
Яни виновато молчал.
-Агнеш, - начал он наконец, - Агика... Видите, какой я... А ведь я всегда мечтал о том, что мы вот так сядем когда-нибудь с вами вдвоем и обо всем поговорим.
Агнеш посмотрела на него с удивлением. - Мечтали?..
Лицо Яни Хомока было теперь совсем не таким, как пять минут назад. Оно было и не таким, каким она его видела в конторе, не таким, каким видела на заводе, хоть и объяснить, что в нем нового и непривычного, она вряд ли смогла бы. Казалось, каждая черта этого лица стала мягче. Серьезный, немного печальный взгляд его карих глаз стал как будто более задумчивым, более сдержанным, изгиб тонких полуоткрытых губ выражал удивление, прямой нос был слегка вздернут. Всегда собранный, Яни казался сейчас каким-то неловким. На всегда гордом и энергичном лице его сквозь смущенную улыбку проступала робкая мольба. Он такой же, совсем такой же, как Карчи... О, увидит ли она еще когда-нибудь Карчи? Это внезапное воспоминание вызвало слезы.
Янош ничего не спрашивал, он придвинулся ближе и по- братски взял Агнеш за руку. Он чувствовал, как эта рука горит, как дрожат ее пальцы. «Нужно оставить ее одну», - подумал Яни, но с места не тронулся. Агнеш медленно высвободила руку и вытерла лицо.
Смущенные, сидели они друг подле друга и молчали. Каждый хотел сказать что-нибудь другому, чтобы тот не ушел, но мысли их кружились, путались, и подобрать нужные слова было невозможно. Над садом сияло предвечернее солнце. На детской площадке еще не было качелей, в самом центре ее на месте прежних цветочных клумб - яма с водой для тушения зажигалок, а немного подальше -песчаный могильный холм. Но деревья - спокойные и старые каштаны с широкими листьями - снова стояли в цвету; а за оградой, в саду картинной галереи, люди лихорадочно готовились к чему-то. Они носили стулья и расставляли на открытой эстраде пюпитры.
- Будет концерт, - вдруг сказала Агнеш.
- Я знаю и поэтому пришел сюда. Бетховен - Пятая симфония.
- Вы любите музыку?
Яни с легкой обидой улыбнулся.
- Мы с друзьями часто бывали статистами в Опере. Вначале только ради денег, но потом в памяти удерживалась и музыка. Но вы не подумайте, что я шибко разбираюсь в ней, я ее только очень люблю. А почему вы с таким удивлением спрашиваете?
Агнеш покраснела. Она по-настоящему удивилась; вспомнила о друзьях отца и Карчи, которые выключали радио, когда передавали Баха или Моцарта. Для них музыка начиналась маршем и кончалась «Лари-Фари, ждать не нужно». О, Агнеш научилась у Тибора, как восторгаться «Апассионатой» или звучанием литавр. А когда она дошла до Гайдна и Бетховена, то почувствовала себя неизмеримо выше.
- Я не удивляюсь, я радуюсь.
- Почему радуюсь? Снова сказала невпопад», - недовольно подумала она. Но Яни, улыбаясь, по-прежнему смотрел на нее своим милым ребячьим взглядом.
И у Агнеш болезненно затрепетало сердце. Взгляд Яни Хомока сейчас был таким же, как у Тибора, тогда, единственный раз, давно, под каштанами... Розовели кудрявые цветы каштаном, по улице шел чумазый, вихрастый, темно-русый мальчик в сандалиях, шел и грыз ногти...
- Давайте послушаем концерт, Агнеш.
- Я тоже подумала, но...
Яни Хомок рассмеялся.
- У меня нет двух миллионов восьмисот тысяч пенге... мы оба работаем на одном и том же заводе, оба голодаем... И если я не могу пригласить вас в пятый ряд партера, то предложить взобраться на забор могу. Идет?
До начала концерта оставалось еще около получаса. Ряды стульев были пусты, но за оградой в саду публика прибывала. Вблизи ограды на разостланных на земле пальто, просто на траве, на камнях сидело несколько сот терпеливых любителей музыки. Серьезные мужчины в очках, молодые девушки в комбинезонах, плащах, с портфелями или с лопатами дружелюбно поглядывали друг на друга, ожидая давно не испытываемого наслаждения. У самой ограды много людей стояло. Опершись на нее, они радовались, что обеспечили себе хорошие места. Держась обеими руками за решетку, Агнеш прислонила лицо к холодному железу и смотрела на желтую стену картинной галереи, на колокольню, деревья, на весь этот милый, знакомый ей мир.
Она представляла себя в белом полотняном платье, идущей с Тибором между рядами стульев, вот они покупают программу, баранки, вот она аплодирует, откинувшись в кресле, и, закрыв глаза, слушает... Это было когда-то... два года назад.
Яни Хомок чувствовал, что может помешать Агнеш. Он незаметно отошел и вернулся спустя некоторое время со стаканом воды.
- Вы, наверно, пить захотели от этой пыли и жары.
«Опять мне кажется, что я вижу Карчи»,- подумала Агнеш, беря у Яни плоский алюминиевый стаканчик.
«Какая красивая, - думал Яни, глядя на девушку. - Какая чистая». Он радовался, что нашел подходящие слова. Слово «чистая» относилось не только к светлым, пепельного оттенка волнистым волосам Агнеш, к свежей и гладкой коже ее лица, к тонким пальцам, держащим стакан, и даже не к белоснежному воротничку ее ситцевого платья и не к аромату лаванды, исходившему от нее. Речь шла о чем-то другом, о том, что гармонировало со всем этим, о чем-то таком, что не позволяло произнести перед нею грубого слова, что рождало в нем желание
