врачи, но вот приходит один гений, и один двигает мир вперед.
- Но если бы не было клерков и зубных врачей, то для кого бы писали музыку гении? И напрасно писал бы ноты Бетховен, если бы не было оркестра, который мог бы сыграть их, и миллионов ушей, которые поняли бы эту музыку.
- Очаровательный аргумент и весьма опасно напоминает рассуждения дядюшки Плеханова.
- А кто это?
- О, разве вы не знаете марксистской литературы?
- Нет, пока... почти не читаю... Всего две-три вещи. А откуда вы знаете это?
- Видите ли, Агнеш, вам я скажу. Служит у нас в банке один человек. Очень толковый парень двадцати пяти лет. Два пальца он оставил в героическом походе Густава Яни, поэтому он не может заниматься прежней своей профессией, кажется, он был механик. Словом, этот парень выпросил у меня на время немецкий словарь, он учится и хочет сдавать экзамены за пятый класс гимназии. Спрашиваю его, для чего ему все это, его и так выбрали каким-то главным коммунистом. Он мне отвечает: «Видите ли, господин Кеменеш, если вам было полезно учиться в школе, попробую и я, может быть, и для меня это будет полезно». Я такого же мнения. Если коммунисты, не страшась тюрем и виселиц, прятали коммунистические книги, то не вредно будет узнать, что же в них кроется. Но это ужасно, мы с вами стали заниматься политикой, вместо того чтобы говорить о музыке, о молодости, о лете.
- Это лето такое, что все говорят о политике, - сказала Агнеш. - Если я говорю: восстановим мост, - это политика. Если говорю: торговцы не открывают свои лавки, - это тоже политика...
- Но если я говорю, ничего в мире для меня не существует, только эти каштаны и эта музыка?
- И это политика.
- Ну хорошо. Я вам расскажу одну музыкальную историю, совершенно аполитичную. В один американский город приезжает известный европейский дирижер и дает концерт. Исполняется Седьмая симфония Бетховена, успех, аплодисменты, торжественный ужин в клубе предпринимателей. Тост произносит сам мистер Смит. «Господа! - говорит он, высоко поднимая бокал с вином. - Мы приветствуем в своем кругу выдающегося дирижера, говорим ему, что покорены его искусством и тем произведением, которое он исполнял. В нашем городе семьдесят тысяч жителей, бойня и паровая мельница, три лесопилки, консервный, макаронный заводы, много автомобильных мастерских. Но я не уверен, что во всем городе найдется двадцать, господа, двадцать жителей, которые смогли бы сочинить такую симфонию...»
Агнеш рассмеялась.
Тибор сорвал и сложил в букет несколько листьев со сломанной ветром ветки каштана.
- Других цветов сейчас нет, может быть, удовлетворитесь этими.
- Спасибо. Видите, края листьев уже начали ржаветь. Приближается осень.
- Не будем думать об осени, Агнеш. Сейчас еще лето. Я знаю веселую французскую песенку о лете.
Рука об руку дошли они до дома. Агнеш молчала, слушала веселое насвистывание Тибора, прижимала к себе листья каштана. Только когда они простились у подъезда, она вдруг сообразила, что Тибор за весь вечер ни разу, ни единым словом не спросил ее о работе, учебе. Ни о чем. Не сказал, когда придет, когда позвонит, не сказал ничего.
На лестнице ее охватил сырой полумрак. Жена дворника зажгла тусклую лампочку. Весь дом был пропитан запахом кукурузной каши.
Младший брат
Агнеш готовилась к коллоквиуму. По бухгалтерскому учету она до полуночи составляла выписки из текущих счетов и совершенствовала свои знания в составлении баланса, по истории экономики зубрила образование колониальных империй. Тетрадь по математике была исчерчена параболами и гиперболами, она занималась, пока не опухали глаза, и часто засыпала за столом, положив голову на руки. На следующий день ей, конечно, хотелось спать; сидя в конторе, она клевала носом и с отвращением просматривала ежедневные ведомости.
Вот и сейчас она очнулась и увидела, что спала на учебнике географии. Она посмотрела на часы: половина второго.
Дрожа от холода, она легла в постель, но сон ее был тревожным, она просыпалась от любого шума, малейшего шороха.
На рассвете она вдруг услышала шаги босых ног. Удивившись, Агнеш села в кровати.
- Ферко, что это ты бродишь впотьмах?
- Мне нужно поговорить с тобой, я думал, ты уже встала. Днем ведь тебя не застанешь дома.
- Ложись сюда, а то простудишься, - сказала Агнеш и отодвинулась к стене. Оба смущенно рассмеялись, ведь Ферко уже не маленький мальчик, которого старшая сестра может нянчить или даже нашлепать за то, что он положил в печку сырые дрова. Ферко уже минуло семнадцать лет, Говорит он басом, давно бреется и носит костюм старшего брата Карчи, который ему как раз впору.
- Я сяду на край кровати, ты мне только дай летнее одеяло. Я хотел поговорить с тобой о том, что я, пожалуй, не пойду учиться в восьмой класс.
- Ты что, с ума сошел? Обязательно пойдешь.
- Не кричи, мать разбудишь, и не охай. Все очень просто. Тебе двадцать три года, ты погубишь себя в этой гонке, а в это время я, единственный мужчина в семье, буду прохлаждаться в школе.
Агнеш поняла лишь обрывок фразы.
- То есть как единственный мужчина? Вот вернутся отец и Карчи. Ферко сжал руку сестры, но ничего не сказал.
- Ферко!
Наступил момент, напоминающий тишину перед бурей.
- Ферко... ты что-нибудь знаешь о них?
Из-под опущенных век Ферко скатилось несколько слезинок. Знает ли он? Знает, и знает давно.
Он знал об этом еще с ноября: о том, что их убили. И с ноября носит в себе его семнадцатилетнее сердце эту муку. Он все время слышал, как мать повторяла: вот приедет отец. Слышал, как Агнеш каждый вечер, открывая двери, первым делом спрашивала, нет ли письма от наших.
- Не надо говорить маме... Пока не надо, - слышит он шепот Агнеш.
И теперь, когда сестра узнала обо всем, Ферко на мгновение почувствовал себя совсем маленьким мальчиком.
Он съежился на краю кровати, закрыл руками лицо. Агнеш не спрашивала, откуда он узнал, когда и как произошло это. Она не может пока представить себе, что теперь семья - это они трое. Только трое.
Она не может еще представить себе, что кровать отца теперь никогда не будет занята, что из ящика Карчи будут извлечены любимые вещи брата - фотография экскурсии, кисточка для бритья, карандаш, пачка новеньких иностранных марок, а вместо них положат другие вещи, может
