с девушкой в кино и, кажется, один раз проводил ее домой, почему она сразу возгорается желанием выйти за меня замуж? Неужели я так красив?
- Нет. Просто это в соответствии со статистикой.
- Так пойдешь ты на концерт или нет?
- Не могу я пойти. Неужели тебе некого пригласить?
- Знаешь, в последнюю минуту как-то неудобно. Ну хорошо, попытаюсь.
Агнеш в это время не было в конторе. Тери Мариаш не могла сказать, когда она придет. «Прошу вас, передайте ей, что звонил Тибор Кеменеш». - «Передам».
Агнеш всю первую половину дня бегала по университету, затем была в городской управе, в министерстве промышленности. Она любила ходить по учреждениям, несмотря на то, что изрытые снарядами, загроможденные щебнем улицы очень утомляли ее. Ведь стояло лето, ветер слегка трепал волосы, лучи солнца ласкали кожу. И она была рада пройтись лишний раз по залитому солнцем городу. И потом в хождении была своя польза: ожидая беседы с референтами, ожидая, пока подпишут тот или иной документ, можно было просмотреть конспекты лекций, вычертить в тетради по математике параболы и гиперболы, познакомиться с функциями углов, узнать из учебника истории, что это была за немая торговля, как возникали в Италии города-республики. Кроме того, можно было выкроить часок-другой и забежать в университет, послушать лекцию по праву или географии. «Я все-таки учусь в университете», - с гордостью думала она. Агнеш полюбила серое неприветливое здание на улице Серб, его темные коридоры, где с достоинством прохаживались профессора. Встречаясь в Мадисе с Кати Андраш, она не могла не похвастать: «Если бы ты знала, какая увлекательная вещь статистика, методы переписи населения... А философия, мы читаем Платона и Канта...» Кати морщила лоб. «Гизи говорила, что профессора Шааши до сих пор приходится титуловать господином бароном и что он и сейчас, преподавая по конспектам тысяча девятьсот сорок четвертого года, твердит о правах членов дома Габсбургов и антиеврейских законах. Правда это?» «Правда, - отвечала Агнеш, - но студенческий комитет уже выступил с протестом, и вопросов по этим темам не будет на экзаменах. И я очень рада, что я в университете, что сам декан поздравил меня с поступлением, пожал мне руку, что у меня есть зачетка и что, несмотря на всякие там глупости, я учусь и многому хорошему». «Ну, радуйся, - сказала Кати, - но не все впитывай в себя».
И сегодня утром Агнеш была в университете. Нужно было писать контрольную работу по учету. Она написала ее за час, хотя на это отводилось полдня. Все сошлось: и итоговая ведомость, и баланс. Спускаясь вниз по лестнице, она с удовольствием запела бы от радости. Ей нужно было в городскую управу, для чего надо было выйти на площадь Ференца, но она все шла и шла по саду Карои, значительно продлевая свой путь. Место у картинной галереи уже было готово к вечернему концерту. «Хорошо здесь будет вечером», -подумала она, остановившись у ограды, и ее охватило теплое, спокойное чувство, которое ею овладевало всегда, когда она думала о Яни Хомоке. «Он, наверно, уже звонил мне. Пораньше забегу домой переодеться. Надену шелковую блузку. Когда он смеется... Когда смеется, он такой же, как Тибор. А может быть, здесь будет и Тибор? Что мне до Тибора. Он не приходит, не пишет, не звонит. Хорошо, что есть Яни, внимательный, милый, думает обо мне. Тибор может идти с кем ему угодно. На нем свет клином не сошелся».
Она быстро прошла по узкой улочке Мадяр. В прошлый четверг они шли по ней с Яни. Какой умный парень Яни, как он много читал. «Разговаривая с Тибором, я никогда не убеждалась, что он много читал. Тибора я просто люблю». «Быстро же ты полюбила его, -возражала она самой себе. - Замечаешь его достоинства». «Любовь - не школьный табель успеваемости и не служебная квалификационная карточка. Любят не самых лучших». «И самую большую любовь тоже можно забыть. Так, как Данте - Беатриче, Петрарка - Лауру, Балаши - Юлию... Яни - очень хороший парень, какие у него красивые улыбающиеся карие глаза. Седьмая симфония - это само лето, приветливое, игривое. Я одену шелковую блузку... Тибор обязательно будет там с другой женщиной...»
Около получаса провела она в городской управе, а потом поспешила в контору.
- Мне звонили с завода? - спросила она, едва переступив порог.
Тери Мариаш, Гизи и старый архивариус одновременно подняли головы.
- Нет.
- Нет? - удивилась Агнеш. - Я имею в виду Яни Хомока... Он не звонил?
- Нет, - ответила Тери Мариаш.
- Не понимаю... он обещал позвонить.
- Тебя, однако, спрашивали из другого места. Позвони Тибору Кеменешу.
Когда Агнеш набирала номер банка на улице Надор, лицо ее пылало, от волнения дрожали руки.
Седьмая симфония - это сама звенящая радость. Ее воспринимают не только слухом. Она пробегает по коже, напоминая прикосновение любящей руки, пробегает по губам, переливаясь в трепетной зелени деревьев, проникает в изумленные глаза. Сны и явь, действительность и мечта сплетаются воедино, «Только бы это не проходило! Только бы не проходило! - бьется в Агнеш каждая жилка. - Только бы не проходило!» - вздыхает она, шевеля потрескавшимися губами.
Ей кажется, будто этот вечер за пределами ее повседневной жизни, настолько все обыденное покинуло ее. Агнеш забыла, что на обед ела постную кукурузную кашу, забыла, что завтра надо просмотреть ведомость повременки, потому что ведомость не сошлась, забыла, что пришла сюда по разрушенным улицам, забыла долгие месяцы, когда она безрезультатно ждала Тибора. Для нее существовала только эта минута, торжествующие голоса виолончели и кларнета: радуйся, радуйся лету!
- Хорошо было? - спросил Тибор, когда прозвучали последние радостные такты финала.
- Очень хорошо, очень... Я даже увидела склоны гор в Теплице... сосны и реку. В детстве я однажды провела там лето.
- Правда? - спросил Тибор, и глаза у него сверкнули. - А знаете, вы угадали! Бетховен писал Седьмую симфонию в Теплице, в Чехии, летом, когда он был влюблен... Там... тарарам... тара-ра-ра-ра-ра тара-рам, пам... парарапам... - насвистывал Тибор музыкальную тему последней части и энергично дирижировал левой рукой. - О, когда слышишь эту музыку, хочется верить, что у молодых поколений нет другой цели, только зачать, рождать и воспитывать в каждом тысячелетии такого гения, каким был Бетховен. Подумайте, насколько мы все были бы беднее без Бетховена. Миллионы рождаются и умирают безымянными, маленькие счетоводы и железнодорожные кассиры, клерки, судьи и адвокаты, помещики и зубные
