поцеловать ее, выпить последний глоток воды, который Агнеш выплеснула на траву из стаканчика.
У ограды теперь стояло очень много народу. Яни, широко разведя руки, оберегал Агнеш.
- А будет слышно отсюда?
- Конечно, и очень хорошо.
- Может быть, сядем?
- Спасибо, я не так быстро устаю... и, кроме того, могу опереться на ограду.
У эстрады теперь также было полно народу. Элегантные женщины с лиловыми ногтями и свежезавитыми волосами, в шелковых платьях одно лучше другого, в кремовых легких пальто, под руку с мужчинами в полотняных и фланелевых костюмах... Галантные, хорошо упитанные мужчины покупают конфеты и лимонад. Стакан лимонаду - сто пенге. Агнеш внимательно смотрит на ряды стульев. Ее взгляд перебегает с одного лица на другое.
Она видит лысые и жирные затылки, широкие спины. Она боится признаться даже себе самой, что ищет Тибора. А если бы увидела -обрадовалась бы? А вдруг Тибор был бы не один... И как было бы неприятно, если бы Тибор увидел ее здесь, среди безбилетной публики. А почему, собственно говоря, неприятно? Что чище - стоять здесь, снаружи, или сидеть там, среди этих вот?.. «Глупости, какие глупые мысли у меня всегда, ведь при желании и я смогла бы набрать на один билет...» Но она знает, что это не глупости, эта решетка - неумолимый символ их отношений: с Тибором она могла бы сидеть только там, а здесь, на траве, за оградой - только без Тибора.
Появились музыканты. Одни в полотняных костюмах, другие без пиджаков, кто как, кто в чем. Но дирижер вышел на эстраду в смокинге, в безукоризненно отутюженном, слегка широковатом смокинге. Бурные аплодисменты как внутри, так и за оградой, а затем тишина, тишина, Затаенное дыхание, самый чудесный момент благоговейного ожидания.
Ветер утих, листья перестали шелестеть, и, казалось, даже облака остановились в своем движении. А потом палочка дирижера взвилась - и грянула музыка, гром труб и скрипок.
Так внушительна поступь судьбы!
Все сразу снова ожило. Гремит, угрожающе гремит судьба, и слышен гул человеческой борьбы. Звучит созданная человеком величественная мелодия, и в ней шелест деревьев, звон колокола, далекий детский смех, крик, тяжелое, прерывистое дыхание. От стены картинной галереи отражались торжествующий и триумфальный хор кларнетов, переливы скрипок и гром литавр. Агнеш давно знала каждый такт этой симфонии - неумолимое и грохочущее звучание судьбы и тихая мольба борющегося человека, но симфония эта никогда не казалась ей такой, как сегодня. Словно Бетховен сочинил свою музыку ни для кого другого, а только для них, людей без денег, столпившихся за оградой, для истощенных студентов университета, мелких служащих, которые на месячное жалованье не могут купить даже хлеба вдосталь, для людей, пришедших сюда прямо с общественных работ с лопатами и кирками. Ей вспомнился школьный опыт по физике, опыт с двумя роялями: если ударишь по клавишам одного из них, начинают звучать те же самые струны другого.
Казалось, что в такт музыке резонировали сердца всех присутствовавших; их расширенные зрачки, лица, на которых можно было прочесть сразу сотню чувств, слегка открытые, улыбающиеся, но слегка дрожащие губы, прищуренные и строгие, внимательные и задумчивые глаза, руки, жаждущие обнять, и кулаки, готовые нанести удар.
И в пальцах, сжимающих прутья ограды, одно и то же напряжение, словно они под током. Вместо резонанса с особой тщательностью построенных стен концертных залов звучание скрипок и флейт усиливали башни, деревья, крыши восстанавливаемых домов, сердца худых голодных людей. Тарелки и барабаны гремели, как пушки, мягко, как воплощение чувства, мира, неслись волнующие звуки виолончелей.
Так внушительна поступь судьбы.
Люди, стоящие ближе, поднимаются на каменный парапет, цепляются за ограду.
Теперь поверх голов зрителей, одетых в шелковые платья, можно видеть все. Агнеш чувствует, как Янош поднимает ее вверх, она тоже становится на каменный парапет. Янош уверенным движением обнимает ее и легко, не уставая, держит, он не намерен отпустить ее до конца четвертой части.
Темнеет, и, когда окончился концерт, зеленые листья деревьев, желтые стены картинной галереи, пестрые платья потеряли окраску, в объятиях вечера все стало серым и черным. Уходит дневное
тепло. Пора идти домой.
- На будущей неделе будет Седьмая, - говорит Янош, и его слова звучат, как приглашение - они будут слушать симфонию вместе. Агнеш не отвечает.
Вечернее небо чисто и усеяно звездами.
- Вы не озябли, Агнеш?
- Нет.
- Я хотел попросить... не надо сразу уходить домой, давайте погуляем немного по набережной.
- Поздно уже... нельзя в такое время ходить по улицам. - Ну, хоть немного.
И снова берег Дуная, сломанные хребты мостов, которые сейчас, в темноте, кажутся еще более страшными и угрюмыми. И безмолвный Дунай... Как много он видел, как много знает!
- У вас плохое настроение?
- Нет, нет... Я просто замечталась.
Яни вспомнил их первую встречу. Литейный цех, полумрак, неловкое, испуганное движение Агнеш, растоптанная форма шестерни. «Из-за меня вам придется переделывать». - «Ничего, я с удовольствием... мне это ничего не стоит...» А сейчас, что бы он сейчас сделал для нее? Построил бы дом, маленький красивый дом, современной конструкции, с балконом, ванной комнатой. А при домике разбил бы садик, купил бы хороший приемник. В кухне электрическая печка, вместе готовили бы ужин. И Яни Хомок ощущает страшную тоску по собственному дому: вместо вечного сиротства, вместо чужого хлеба быть хозяином в собственном доме, обнимать жену в своей собственной постели, такую русую, милую, чье тело не знало еще мужчины... Он чувствует, знает, что это так. Вдруг все перед глазами Яноша закружилось, в ушах застучало, он едва улавливает то, что говорит Агнеш.
Агнеш чувствовала его возбуждение, но лишь настолько, насколько это относилось к вечеру, к неожиданной прогулке после концерта, к звездному небу, к свежему теплому ветерку, веявшему со стороны Дуная. И она радовалась, что ей есть кому рассказать о том, что Ферко нужно сдавать экзамены на аттестат зрелости, что она все еще надеется, очень надеется, что отец и Карчи вернутся домой, что она решила и свою судьбу - поступила в университет, будет продолжать учиться.
Слово «университет» ударило в голову Яноша так отрезвляюще, что он даже остановился.
Он смотрел на девушку с таким изумлением и непониманием, словно у него из-под самого носа ушел поезд. Он был не в состоянии понять, что Агнеш теперь, именно теперь, может говорить о чем-то серьезном, а не о милых и ничего не значащих пустяках. Он улавливал только музыку слов, ритм шагов Агнеш, он хотел воспринимать только то, что
