их всякого смысла существования. Но это ещё не значило, что куклы были полностью обезврежены. Они лишь потеряли связь с хозяином. Орудие убийства словно вывалилось из рук их обладателя и сейчас перестало представлять угрозу. Для полного уничтожения необходимо было сломать тело каждой куклы, вынуть сосуд души и разрушить его, тем самым лишая марионетку энергии, необходимой, чтобы шевелить столь тяжёлым фарфоровым телом.
Первая часть работы была сделана быстро и без заминки, что не могло не радовать кукольницу. Но вот до её усиленного магией слуха донёсся победный крик Голдспира.
– Получилось! У-у-у меня получилось! – эхом разносилось по коридору подземелья. – И если б не Асмундо, я сделал бы это раньше!
Гризельда вздрогнула, осознав, что опоздала. Времени принимать иные решения у неё попросту не осталось.
Она схватила ближайшую куклу и с силой разломила её пополам. Раздался громкий хруст.
– Что там? – встрепенулся алхимик в соседнем помещении за каменной стеной.
Но Зельда не обращала на это внимание. Она достала сосуд души и раздавила его в ладони, подпитывая чужой энергией собственное фарфоровое тело, исписанное поглощающими рунами. Потому что последующее колдовство обойдётся ей очень и очень дорого.
Подхватив фарфоровый осколок, она поспешила начертить на стене рассеивающую руну, закрывая её невидимым контуром, чтобы скрыть волшебство от чужих глаз. Несколько мгновений, и прямоугольная часть стены исчезла, позволяя увидеть происходящее в соседней комнате. Алхимическая установка шипела и булькала, в спиралевидной колбе конденсировался живительный эфир, необходимый для завершающей стадии живого фарфора. Оранжево-золотистые, переливающиеся перламутром капли медленно стекали по стенкам пока ещё пустой ёмкости. А взволнованный Голдспир оглядывался через плечо в сторону, будто желал узреть кого-то в темноте коридора.
– Кто там? – недовольно повторил алхимик.
Гризельда скривилась. Нужно выманить его из комнаты, чтобы подлить в алкагест плазму некрозной ткани, тем самым испортить состав жидкости. И не просто испортить, а сделать взрывоопасной.
Немного подумав, кукольница сделала следующее: толкнула ближайшую от неё куклу, заставляя её завалиться назад. Стоящие рядом друг с другом марионетки с грохотом и треском начали поочерёдно падать на пол.
– Монди! Что ты там творишь?! – недовольно выдохнул алхимик. Затем смачно ругнулся и наконец стремительно вышел из комнаты.
Пользуясь отвлечением Голдспира, Гризельда вынула из кармана бутылочку, скинула халат на пол и прошла сквозь прозрачный кусок стены в помещение, заставленное шкафами с реагентами, выстроенными рядами возле алхимического стола.
Ещё несколько секунд понадобилось кукольнице чтобы отменить заклинание, рассеивающее материю до состояния субатомных частиц. Иначе Голди сразу заметит проход и, конечно же, поднимет тревогу.
Часики тикали в голове куклы, когда она отсчитывала время, двигаясь по комнате. Раз – она стремительно подошла к реторте. Два – подняла крышку верхнего стеклянного клапана, откуда вырвалась белое облачко кислоты. Фарфоровые пальцы зашипели, реагируя на слабый раствор алкагеста. Три – превозмогая неприятные ощущения, вылила в установку плазму некрозной ткани.
«Всё. Дело сделано. Осталось только унести ноги, пока реакция ещё не началась, – подумала кукольница, призывая гримуар Фено. – Забирай меня, я готова».
Но в ответ её ждала тишина.
«Ох уж этот чёртов старик», – подумала Гризельда, со страхом оборачиваясь в сторону дверного проёма.
Прятаться было негде. А сам Голдспир сейчас уже наверняка вошёл в соседнее помещение, где не без её помощи творился хаос. Выбор был невелик. Кинувшись к другой стене, она слегка отодвинула шкаф и начертила прихваченным с собой осколком фарфора аналогичные руны, организуя новый проход, только чуть меньшего размера, так как силы её были на исходе. Проглоченной энергии едва хватало, чтобы не тратить собственный душевный запас, а это означало терять память, столь необходимую для создания живого фарфора.
Едва покинув алхимическую комнату, Зельда услышала громкие шаги в коридоре. Счёт шёл на доли секунды. Она уже видела ногу Голдспира в дверном проёме, когда завершила колдовство. Если бы у неё было живое тело, то наверняка на всех покровах выступили бы крупные капли пота, настолько она сейчас была напугана.
Вдох – выдох. По привычке, а не из-за нужды. Гризельда прислушалась к происходящему за каменной стеной. Тишина. Эта часть подземелья, видимо, не имела коридорного сообщения с той, откуда она пришла, потому что здесь звучали совершенно иные звуки, и воздух как будто двигался в другом направлении.
«Что ж, пора убираться отсюда, пока не поздно», – подумала кукольница, опасливо глядя на стену, туда, где несколько секунд назад запустила бомбу замедленного действия.
Глава 24. Могильщик
Свет зелёных квадратов – магических плафонов, застывших под потолком несколькими рядами, равномерно падал на бетонные стены подземных технических помещений, предусмотренных в том числе для ремонта теплоцентралей. Они были проведены от угольной подстанции, оборудованной нагревательным котлом, насосом и прочим. Горячая вода, как и энергия света, подавалась в дома через коммуникации, идущие под землёй. Отсюда и большое количество технических этажей, подземных переходов между целыми кварталами подземелий, которые с таким удовольствием заполонили лиходеи со всей округи.
Находились здесь и увеселительные заведения, в которых можно было поесть, поспать и хорошенько поразвлечься. Имелись и смертельно опасные тупички, подворотни, закоулки, в которые лучше не забредать, если не хочешь в одночасье лишиться жизни. А подполье фанатиков расположилось сразу под несколькими кварталами. Начиная с Тридцатого района, оно занимало почти всю центральную часть так называемого Подземного города и служило настоящим средоточием душегубства, потому что ежедневно здесь происходили убийства, иной раз довольно зверские, будь то желающий рискнуть ради денег, бросив вызов одному из чемпионов Моам Баала, или же несчастный, которого затащили сюда насильно и заставили стать участником настоящего побоища – всё едино. Дор был ненасытен и с каждым днём требовал большего числа жертвоприношений, чувствуя подступающее ощущение смерти. Её костлявая рука словно сжимала его горло и душила с каждым часом всё сильнее и сильнее, лишая всякого желания сопротивляться. Однако главный фанатик никак не хотел сдаваться. Он слишком любил жизнь. Свою жизнь, ради которой он был готов пожертвовать хоть всем человечеством. Ему был важен только он один и никто иной. И это не удивляло никого из его окружения, потому что каждый из местных лиходеев чувствовал то же самое. Одно лишь нежелание начинать массовое побоище и, конечно же, страх перед сильным противником, держало в рамках
