Леа чуть не рыдала от нетерпения и возбуждения. Она неистово вцепилась в Кейна своими длинными ногтями, не сознавая, что они оставляют глубокие следы на его теле. Она целовала его везде, где только могла, готовая поглотить его плоть. Реднор застонал, и по его телу будто молния промчалась; теперь и он не мог себя сдерживать.
Они затихли одновременно, постанывая и вздыхая.
— Мой… мой… — бормотала Леа, вглядываясь в лицо спящего мужа. — О, сердце мое, это было чудесно!
Желание удержать его рядом граничило у нее с безумием. Ей стоило большого труда подавлять свои чувства. Когда-нибудь она выплеснет их наружу, изольет всю свою страсть и нежность, и пусть это будет стоить ей жизни.
Реднор категорически запретил будить его. Леа боялась громко расплакаться. Она тихонько слезла с кровати и пошла укладывать вещи в дорогу, чтобы хоть немного успокоиться. Услышав, как Реднор тяжело перевернулся с боку на бок, Леа поспешно задула свечу и легла. До рассвета оставалось всего лишь несколько часов, надо поспать. Но рука Кейна легла на грудь Леа, и он притянул ее к себе.
— О Господи! — Голос Реднора спросонок звучал хрипло. — Какой кошмар: мне снилось, что я потерял тебя и никак не могу найти.
Она прижалась к его щетинистой щеке, и тут же в ее нежную кожу впились тысячи маленьких иголок. Но она даже не почувствовала этой боли! Его слова снова подарили ей счастье.
— Вставай, маленькая соня! — раздался дружелюбный голос. Леа уселась в постели и отбросила со лба волосы. — Я никогда еще в своей жизни не видел существа более ленивого, чем ты. Зову тебя, зову, а ты только носом в подушку закапываешься, а просыпаться не хочешь. — В порыве нежности Реднор бережно взял лицо жены в ладони. — Если ты сейчас же не встанешь, не умоешься и не оденешься, я тебя оставлю здесь, — сказав это, он тотчас испугался, как бы она не поверила, и подарил ей нежнейший поцелуй.
— Ой, Кейн, — встревожилась Леа, — а мы взяли с собой иголки с нитками?
— Что?
— Иголки с нитками, милорд. Если мы остановимся в Лондоне на несколько дней, мне же нужно будет чем-то себя занять. Я буду шить.
— Ну и что мне теперь делать? — рассмеялся он. — У матери попроси.
Леа вспыхнула.
— Я не могу. Иголки очень дороги, отец не разрешит.
— Вот оно что, — лицо Реднора приняло равнодушный вид. — Ну, ладно. Я что-нибудь придумаю. А теперь — вставай, — сказал он и позвал служанок. Те робко вошли и застыли на пороге, дожидаясь указаний.
— Быстро одевайте вашу госпожу. — Он собрался, было уйти, но, взглянув на служанок, повернулся к Леа. — Послушай, почему у них всегда вид перепуганных кроликов, как только я заговорю с ними или просто посмотрю в их сторону?
Леа улыбнулась.
— Они боятся вас, милорд.
— Хорошее объяснение. Но что я им такого сделал?
Разве она могла сказать мужу, о чем сплетничает прислуга. Для служанок он человек, который якшается с дьяволом! Леа прищурилась, чтобы не выдать собственного страха, и осторожно проговорила:
— Женщины в этом доме побаиваются мужчин, если даже они не дают на то никакого повода.
— Ну, ладно, скажи им, чтоб перестали, — сердито произнес Реднор. — А то меня это раздражает.
Бедные служанки перепугались пуще прежнего.
Со счастливой улыбкой Реднор вошел в гостиную. Он собирался уехать до того, как проснутся гости, поэтому в столь ранний час в комнате, кроме отца, никого не было. Они отошли в сторонку, чтобы им ненароком кто-нибудь не помешал. Гонт не сводил с сына глаз. Кейн очень похудел, но лицо было спокойно, а большие темные, совсем, как у матери, глаза искрились радостью. Гонт заметил, что очертания губ Кейн тоже унаследовал от матери. Прошло уже тридцать лет, как ее нет! Вся грубость, вся жесткость в чертах лица сына были от него, Гонта. Зачем он всю жизнь обижал, терзал его? Как жаль, что его отношения с сыном не сложились, а ведь Гонт и его отец, дед Реднора, неплохо понимали друг друга. Кейн протянул руку для приветствия.
— Отец!
— Хромой нынче помогает старому? — Говорить горькие вещи было Гонту привычно, однако он сам подивился, как такое сорвалось с языка.
Реднор вцепился отцу в локоть.
— Послушай, отец. Я хромой, а ты старый, но у нас с тобой на пару неплохо получается. Так давай будем и дальше делать вместе общее дело. Побереги меня от своих колкостей, или нет, лучше сказать — себя побереги. Сегодня мне не до твоей болтовни. Ты лучше скажи, получил ли ты мое письмо с рассказом о сэре Роберте?
— Да. Я так рад, что ты сдержался и сразу же не вышвырнул его из замка. Он сидит на хорошем месте, и ему должно быть многое известно. Я из него все выжму, не переживай.
— А я и не переживаю. Но жену его не трогай.
— Какой же ты добренький! Ну, об этом можешь не беспокоиться. Я не воюю с женщинами, если в этом нет нужды.
— Отец, ты с Честером не говорил? Не пробовал его урезонить?
— Не говорил и не пробовал. Думаю, что это невозможно. Но у меня был разговор с Херефордом. Я не знаю, как их остановить. Ясно одно: они свалятся в ту яму, которую сами себе вырыли.
— Этого не должно случиться. Я спасу Херефорда, потому что люблю его, а вот Честер… Вместе с ним пропадет и Фиц-Ричард, а его земли достанутся Пемброку. Я не знаю, на что они рассчитывают?
— Прошу тебя, держись в стороне.
— Ты что, считаешь меня глупцом?
— Я уже много чего понаслушался. Король обещал Пемброку, возможно, даже грамотой, земли Фиц-Ричарда, но Мод не допустит этого. Филипп говорит… — Лицо Реднора исказила судорога, и Гонт осекся. — У меня нет ни малейшего желания причинять тебе боль, сынок, но я вынужден говорить о нем.
Кейн кивнул и повернулся спиной к камину.
Если бы Филипп умер, он бы перенес это легче, чем смотреть, как он страдает. Он понимал, что теряет друга, и от этого было тяжело на сердце. Взгляд Реднора неожиданно потеплел: последний раз отец называл его сынком много лет назад, когда Кейн тяжело болел. Боль доводила его почти до исступления. Тогда отец взял его лицо в ладони и сказал: «Спокойно, сынок». А потом еще разок: «Мой милый сыночек».
— Филипп говорит, — продолжил Гонт, — что у Мод были планы относительно Уэльса. Я боюсь, она заманит Пемброка в ловушку, а следом за ним и Честера. Она избавится от всех нас, а потом, не зная и не понимая Уэльса и валлийцев, посадит туда кого-нибудь из своих людей. Затем уничтожит Глостера, и тогда все наши надежды на Анжуйскую ветвь рухнут. Вот потому я тебе и говорю — держись в стороне. Если ты можешь как-то тихо остановить Херефорда — сделай это. Честера ничто не остановит, он слишком упрям. Если мы останемся в живых, то сможем помочь ему позже, но, случись с нами что-нибудь, Херефорду и Честеру не поможет уже никто.
