трёх часов дня вчерашнего дня из-за риска схода лавин. Все службы работают в режиме повышенной готовности. Они говорят... они говорят, что поисковые группы уже вышли на склоны.
Слово «поисковые группы» повисло в воздухе страшным приговором. Это не просто «кто-то потерялся». Это означало, что человек может быть ранен или...
Дедушка резко встал.
— Так. Хватит паниковать. Екатерина, возьми себя в руки. София., - Он посмотрел на меня своим стальным взглядом.— Ты звонила в консульство? У нас есть страховка класса «А». Она покрывает эвакуацию вертолётом. Нужно задействовать все каналы.
Я кивнула и тут же начала звонить по номерам страховой компании, которые были записаны в моём телефоне. Пока я слушала гудки и механический голос автоответчика на французском и английском, дедушка отдавал распоряжения по телефону на своём уровне — я слышала обрывки фраз: «...мобилизовать контакт вSavoie...», «...нужен трекинг сигнала...», «...готовьте борт».
Время тянулось мучительно медленно. Часы показывали десять утра. Мы сидели в гостиной, не смея отойти друг от друга дальше чем на пару шагов. Снег за окном превратился в сплошную белую стену.
Около полудня нам позвонили со службы спасения курорта.
— Мадам? — голос оператора был уставшим. — Мы нашли вашего мужа. Он жив. Мама вскрикнула и закрыла рот рукой. Я почувствовала, как по щекам текут слёзы облегчения. — Он... он в сознании? — Да, мадам. Он в сознании и может говорить. Но его состояние оценивается как тяжёлое. Он получил травму спины при падении на трассе
La Rua. Мы оказали ему первую помощь на месте: зафиксировали позвоночник, ввели обезболивающее и поставили капельницу для стабилизации давления.
Мама передала телефон дедушке. Тот слушал молча, лишь кивая головой.
— Понял вас. Мы вылетаем к вам немедленно. Подготовьте его к транспортировке в базовый госпиталь У нас есть свой медицинский борт, он будет у вас через три часа.
Он положил трубку и посмотрел на нас.
— Он жив. У него травма позвоночника. Подробности будут после полного обследования (IRM). Мы летим за ним. Собирайтесь. Немедленно.
Больница в Гренобле
Через два часа мы уже были в воздухе на нашем частном самолёте. Лететь до Гренобля было недолго, но эти полтора часа показались мне вечностью. Мама сидела рядом со мной, её рука была ледяной. Дедушка смотрел в иллюминатор с каменным лицом.
В госпитале нас встретил врач-нейрохирург. Он говорил по-английски бегло и профессионально сухо.
— Ваш муж поступил к нам с компрессионным переломом позвонков L1 и L2 поясничного отдела позвоночника. Также есть подозрение на ушиб спинного мозга. Мы провели полное обследование: компьютерную томографию и магнитно-резонансную томографию.
Он показал нам снимки на экране монитора. Для меня это были просто серые пятна и белые линии, но мама побледнела ещё сильнее.
— Что это значит? — спросил дедушка жёстко. — На понятном языке. — Это значит, что позвонки разрушены под давлением. Спинной мозг не перерезан, но он сдавлен и воспалён. Пациент испытывает сильную боль и не чувствует ног. Это называется параплегия или парапарез, в зависимости от степени поражения нервных волокон.
Мама тихо застонала.
— Он будет ходить? Врач снял очки и устало протёр глаза. — Прогноз осторожный. Операция необходима немедленно для декомпрессии спинного мозга и стабилизации позвоночного столба с помощью металлоконструкции — винтов и стержней. Мы проведём операцию через час.
Нас пустили к нему в палату интенсивной терапии перед операцией. Папа лежал на высокой кровати, подключённый к мониторам. Его лицо было бледным до синевы, под глазами залегли чёрные тени от боли и усталости. Но когда он увидел нас, его губы дрогнули в слабой улыбке.
— Девочки мои...
Мама бросилась к нему, но остановилась в шаге от кровати, боясь прикоснуться. — Андрей... Господи... Как ты нас напугал... — Ерунда... — прошептал он хрипло. — Споткнулся на вираже... Ноги... не чувствую ног... Его голос сорвался. В глазах отца я впервые в жизни увидела страх — животный, первобытный ужас человека перед потерей контроля над собственным телом.
Дедушка подошёл к кровати и положил руку ему на плечо — единственное место, где не было проводов.
— Держись, сынок. Ты боец. Мы тебя вытащим отсюда быстрее, чем ты думаешь. Я уже распорядился готовить палату в нашей клинике в Москве. Там лучшее оборудование для нейрореабилитации. Папа прикрыл глаза: — Спасибо... папа... В палату вошли медсёстры со шприцами. — Мсье Андре? Пора готовиться к операции. Его увезли через пять минут. Мы остались стоять посреди стерильно-белой палаты, слушая писк мониторов удаляющейся каталки.
***
Операция длилась шесть часов. Врач вышел к нам из операционной с непроницаемым лицом хирурга после тяжёлого вмешательства.
— Операция прошла успешно. Мы смогли устранить компрессию и зафиксировать позвонки. Теперь всё зависит от способности организма к восстановлению и от интенсивной реабилитации .
Мы забрали его через сутки специальным медицинским бортом нашей клиники («Клиника Позвоночника», принадлежащая холдингу отца). Полёт домой был похож на кошмарный сон: папа лежал на специальной медицинской кушетке внутри самолёта-реанимобиля, подключённый к аппарату искусственной вентиляции лёгких и системам мониторинга. Рядом с ним неотлучно дежурил врач-реаниматолог.
Когда самолёт приземлился во Внуково-3 уже поздно вечером 3 января, нас ждал кортеж из трёх машин скорой помощи класса «С» (реанимобили). Папу перегрузили так быстро и профессионально, что мы едва успели попрощаться с ним взглядом через стекло машины перед тем, как она с мигалками сорвалась с места и умчалась в сторону клиники.
Мы ехали следом на нашем внедорожнике в полной тишине. За окном проносились заснеженные поля Подмосковья, но праздничного настроения не было и в помине. Дом встретил нас тёмными окнами и гулкой пустотой.
Я поднялась в свою комнату и упала на кровать лицом в подушку. Запах хвои от ёлки внизу теперь казался мне запахом больницы — стерильным и безжизненным.
Всё изменилось за одни сутки. Мир рухнул из-за одного неверного поворота на горном склоне. А я лежала одна в темноте своей комнаты и думала о том, как хрупка человеческая жизнь и как быстро праздник может превратиться в борьбу за выживание .
Глава 19.
София
Мир сузился до размеров одной палаты. Это была не просто комната, а высокотехнологичный кокон, отделяющий нас от реальности. Стены выкрашены в безжизненно-бежевый цвет, который в современных клиниках почему-то называют «успокаивающим». Воздух здесь был другим — стерильным, пахнущим озоном от кварцевых ламп и чем-то едва уловимым, химическим, что ассоциировалось только с отчаянием. Это был запах надежды, смешанной с антисептиком.
Первые
