было ещё несколько случаев, когда я это понял. Вот уже после, когда вообще всё прошло. Мы как-то с Костей сидим, тоже в «Шоко», и там о Ройзмане зашёл разговор, он говорит: «Ты его не знаешь», я говорю: «Да как не знаю, блин, для меня он пример, авторитет». Он говорит: «Да, хорош, нахрен. Ты себе его таким придумал, ты себе его нарисовал, а он на самом-то деле не такой». Я чуть не разругался с ним, я говорю: «Как не такой?» И все, кто его знал поближе, говорили то же самое. Ко мне многие люди подходили и говорили: «Слышь, угомонись». И я с ними спорил, ругался аж до кипиша, я, блин, с одним даже перестал общаться. Потом, правда, помирился.
То есть, для меня это было просто невыносимо, что люди могут о нём думать плохо. Сейчас-то я понимаю, что ни хрена себе, какой я сам себе нарисовал образ Ройзмана. Причём мало того, что я его для себя нарисовал, я пихал этот образ всем вокруг. Всем пихал вокруг, что он хороший, что он пример для подражания. А ведь он мог себя подать, он хорошо разговаривал, он колоритный, и всё! Квалификация: плут, мошенник на доверии.
И он потом нашёл себя в следующей жизни. Вот когда мы фонд создавали, то у нас были хорошие отношения со многими политиками. У нас были отношения с большими руководителями: с Э.Э. Росселем, с Александром Юрьевичем Левиным. То есть, мы со всеми, кроме Тунгусова и Чернецкого, мы со всеми общались. И был такой момент, когда приходит Варов. В то время шли областные выборы. А мне Александр Юрьевич Левин звонит и говорит: «Парни. Ну хорош, пора включаться». Я говорю: «Александр Юрьевич, я не понял. Куда включаться?» Он отвечает: «Выборы идут». А я ему: «Да нам по боку ваши выборы». Он говорит: «Да нет, мы с Игорем Варовым по этой теме встретились». Варов тогда был президентом фонда.
И Левин мне говорит: «Всё, он сказал добро». А я говорю: «Его мандат недействителен. То, что он сказал, это в одном месте дыра». Он удивился: «Как так?» А я твёрдо: «Вот так. Он нас в курс дела не ввёл. Поэтому его мандат не действителен, мы нигде участвовать не будем». Левин такой замолк, минутная пауза, а потом он говорит: «А вы можете с Женей приехать?» Я отвечаю: «Сейчас будем». Идем в администрацию. Он встретил и такой: «Парни. Как же так? Мы же договорились. Там был Эдуард Эргартович, был я, и он нам сказал „всё, погнали“. По рукам ударили». Я нашим: «Вот, смотрите, парни», а ему говорю: «Александр Юрьевич, когда мы создавали фонд, я ему сказал, что все вопросы принимаем коллегиально». Хотя Варов тогда для нас был, ну вообще, весь такой супер-бизнесмен. Он, да, он во многом понимал, как что сделать, как настроить, чтобы это работало.
– Варов?
– Да, Игорь Варов. И я ему сказал: «Ты, когда будешь президентом фонда, помни, что у нас всё решается коллегиально. Мы должны все решения принимать втроём. Всё. Приняли – приняли. Нет – нет». Левин мне: «Да?! А он нам такие векселя выдал». Я говорю: «Нет, не действительно, мы не участвуем». Мы пришли сюда, в фонд, Варов орёт-визжит: «Вы не понимаете». Я завёлся: «Пошёл на хрен. Пошёл на хрен». И на своём стою: «Не будем участвовать». Варов в позу: «Тогда я не буду президентом». Я ему тогда: «Пошёл на хрен, тогда, Ройзман, ты будешь президентом». Он тоже на своём стоит: «Тогда я уйду из фонда». Ну и я ни шагу назад: «Иди на хрен». Вот это был первый наш конфликт в фонде, ну и он через какое-то время ушёл. Варов ушёл, и Ройзман понял, что можно монетизировать всё, что мы делаем.
Причём я про Игоря скажу так – он был умнее нас всех. И он мне как-то говорил: «Вот этот наш фонд – это проходной билет в президенты страны». Я ещё возразил: «Да отдыхай!» А Варов вполне мог бы стать, допустим, депутатом Госдумы или там каким-нибудь министром, ну сто процентов мог. Ещё немного о Варове или о том, как он умел выстраивать отношения с людьми. Он, например, мог позвонить Любимову и сказать: «Саня, у меня менты сняли мигалку с машины. Найди мне в Москве мигалку». И тот ему искал мигалку. Вот он такой был. Вот такой вот. У него была просто куча денег. Он был очень богатым, и он знал, что делает.
А потом, до идеи, что всё возможно, додумался и Ройзман. Хотя не совсем. Например, то, что нам нужно идти в Госдуму, – это была моя идея. Мы с Ройзманом валялись в камере. Я ему говорю: «Жень, нас будут плющить». Это было тогда, когда у нас разгромили женский реабилитационный центр. Нас тогда арестовали, и я ему говорю: «Блин. Ну, вот скоро выборы. Давай-ка мы начнем. Давай-ка начнём, потому что иначе нас порвут». Но это я так думаю, что это я ему сказал. А на самом деле, я просто озвучил то, что он сам хотел услышать. Он же всем говорил: «Это не я. Я вне политики». Просто он умело манипулировал мной, и он сделал так, что я об этом сказал. И я об этом сказал. И у нас всё получилось.
Причём в оценках этого человека многие ошибались. Вот у меня есть один друг. Фамилия Фатеев. Вот если бы он знал Ройзмана так, как знаю его сейчас я, то он бы о Ройзмане написал научную работу по нему, с таким, например, названием: «Как можно, не вкладывая ни копейки денег, манипулировать прессой». То есть, тогда о нём писали все, и, что важно, все ему верили. И он из любой проблемы делал политический конфликт. Вот что бы то ни было. Даже тогда, когда мы тысячу раз были не правы, я потом узнавал, разбирался, он разворачивал ситуацию просто на сто восемьдесят градусов – и мы становились героями. И было так постоянно.
Он любую ситуацию превращал в конфликт против фонда. Он это очень грамотно делал, хотя иногда мы были виноваты. Это конфликт в Сагре, это Бычков (получил срок за похищение людей), это все вещи, за которые вместе с нами впрягались сотни людей, поддерживавших фонд. Вот вся страна гудела: «Женя, как вы там? Чем вам помочь?» А это всё было надуманно, и придумано, и использовано. Это он научился делать, ну просто
