«мама не горюй». Я думаю, что Ройзман – это первый человек в нашей стране, который сумел на отрицательных вещах делать положительный имидж. Ему было насрать, что про него скажут. Лишь бы говорили. У нас был такой случай, нам об этом рассказала Инна Боева, журналист.
Она вспоминала, как она ему предложила: «Ты уже будущий мэр, приходи ко мне в передачу». Он пришёл, и она ему ещё до начала сьёмок говорит: «Женька, на тебя столько говна льют. Как ты это переносишь?» А он ей отвечает: «Да хрен с ними. Пусть льют, лишь бы базарили». И она потом просто обалдела, когда при записи передачи, когда она ему повторила свой вопрос: «Женя, вот про вас столько всяких гадостей говорят, как вы это всё переживаете?», он, глядя ей в глаза, нисколько не смущаясь, отвечает: «Инна, ты не поверишь, я спать не могу». И она мне рассказывает, а сама до сих пор в шоке: «Я сижу, у меня просто глаза на лоб, а он мне ровно так, спокойно чешет, он уже забыл, что он до этого мне же и говорил». Причём у него вот эта особенность постоянно проявлялась.
Он во многие вещи, похоже, сам верил, хотя и не имел к ним никакого отношения. Но он в них до такой степени начинал верить, что сам себя убеждал в том, что это с ним точно было. Помню, был один такой случай, мы с ним сидели и что-то вспоминали про мою жизнь. Он и спрашивает меня: «А где ты учился?» Я говорю: «Школа номер двадцать пять имени Героя Советского Союза Феофанова, это на Широкой речке. Он сбил с противотанкового ружья самолёт, потом погиб. Герой Советского Союза». Он говорит: «Да, красавец». Он даже написал рассказ про этого героя. Потом у Шевченко, у такого же петуха, как он сам, у журналиста, он это и выдал в эфир. Шевченко перевёртыш такой же, как он сам.
– Максим?
– Максим-Максим. Это давно ещё, давно-давно.
– Мы запутались, кто он?
– Перевёртыш. Он как Ройзман, такой. И Жека ему говорит: «Ты знаешь, я сидел. Я сидел. Я освободился. Я освободился и работал на Уралмаше, на заводе, и попал я в бригаду героя соцтруда Феофанова». И чешет дальше. А я когда услышал, я не понял, спрашиваю: «Это что за бред?» А потом, когда я об этом Диме Павлову рассказал. Дима говорит: «Мало ли, может быть и был такой Феофанов, герой соцтруда?» Но он же хитрый, он взял ноут, заходит в интернет, набирает в интернете: «герой соцтруда Феофанов». Нету. Набирает: «герой Советского Союза». Есть! И ту информацию, которую я и рассказал, он прямо и находит. А этот чешет…
– По симптомам он был психопатом?
– Конечно, он ненормальный человек. У него это всё серьёзно. Давай глянем чуть дальше. Потом, у меня был друг Паша Тарланов, Царствие Небесное!… Вот. У него дома жил пингвин. Ну, Паша такой известный. Семья Тарлановых, она известная, это ассирийцы, и он очень блатной ассириец. Его убили негодяи. И у него дома жил пингвин. Он целыми днями стоял в ванной под душем, понял? И Паша ему рыбы давал, а тот жрал и стоял под душем. Да. Это было в «Городке чекистов» (квартал в стиле конструктивизма в центре Свердловска-Екатеринбурга). И Пашу убили, а потом и папу, его звали Игорь Павлович. Застрелили прямо с крыши больницы в «Городке чекистов», из снайперской винтовки. Ну и всё. А я-то это видел и Ройзману рассказал.
И Ройзман пришёл куда-то к детям в школу и рассказал: «Вот у меня жил пингвин, он стоял в углу, и я с ним гулять ходил, и там всё-всё-всё». То есть, он всё это переворачивал и выдавал за своё. И это у него было в порядке вещей, вообще, я просто диву давался. И люди, конечно, верили, ведь он так убедительно рассказывал, что ты хрен его расколешь.
То, что ты говоришь «психопат», я это видел неоднократно. Вот он сидел за этим столом, психовал, и у него всё вот так разлеталось, в том числе и телефоны. И он вот так «уфф-уфф-уфф!» делал, фыркал. И у него телефоны летели, вот как бикса себя вёл. Это же чистый психопат. К тому же он ещё был… как они там называются, это когда любишь, чтобы смотрели, ну прямо таким?
– Эксбиционист?
– Нет, по-другому. Цветок есть такой.
– Нарцисс.
– Нарцисс. Он очень любил, чтобы его обожали. Но когда он выходил из себя, весь этот нарциссизм, как ветром сдувало. И вот этот-то психопат, этот больной, по сути, человек нам всем нравился, и мы ему всё прощали. Я уже потом понял, много позднее. Я это пропускал мимо ушей, смотрел, на всё, что он делает, как и все вокруг, сквозь пальцы. Был очарован.
И более того, один раз перед тем, как Варов ушёл, я за него впрягся. Мы с Варовым, с Ройзманом заходим, а дело было вот как раз в этом самом кабинете, Варов сел вот на это самое место (показывает на место за столом) и в продолжение каких-то там тёрок с Ройзманом орёт: «Слышь ты, ■■■■■■■■■■-еврей!» И что-то начинает ему качать. Ройзман остолбенел. Понял? Остолбенел, потом встал. Я смотрю, а он побледнел – Ройзман-то. Я говорю: «Эй, ты, овца. Ты чего гонишь?» Стою, а он там у двери. Варов подскакивает ко мне, бьёт меня ногой и попадает в ногу, попадает, разбивает в кровь, прямо дырка там, в этом месте даже шрам остался, дырка. У меня кровь как хлынет.
Ну я в ответ Варову как звякну! Он упал, встал, и не драться продолжил, а тут же побежал к Щипачёву (сисадмин фонда). У него же везде были камеры понаставлены. А здесь она почему-то была отключена. И он побежал к Щипачёву и говорит: «Записалось?» Тот посмотрел, говорит: «Нет». Ну, тогда он побежал сразу в ФСБ, писать заявление, но его послали на хрен там. Говорят: «Ты что?»
И из любого, вот малейшего повода Ройзман создаёт информационный повод. Вот после того, как он сходил во власть, в Госдуму… Кстати, покажу тебе, как этот человек перевоплощается. Я так скажу, я знаю, как он работал в Госдуме. Я знаю только одного такого человека. Это сейчас Тимофей Жуков, который работает в Гордуме, он так же пашет, как Ройзман тогда работал. У него постоянно в приёмной куча народу, он писал запросы во все инстанции, мы все на эту тему работали.
