удар Пётр, Ивор не понял. Видно, смолоду постиг он добре воинскую науку.
Сорвал с лица супротивника сотник личину. Уставились на северянина серые волчьи глаза, рот перекосило от злобы, хриплую ругань изрыгали уста, светловолосая борода была всклокочена, по лицу струйками текла кровь.
Гридни стащили с исполина покорёженный шелом с подшлемником.
– Ранен в грудь и в голову. Здорово ты его зацепил! – осмотрев пленного, заявил походный лекарь. – Но, думаю, оклемается. Вон экий огромадный!
Меж тем Пётр Ильин стал вопрошать:
– Как тя звать? Почто вы на нас напали?
Молчал великан, лишь хрипел да косил злобно глазами по сторонам. Тогда стали дружинники вопрошать других пленников. Было их всего пять человек, стольких же во время боя потеряли ратные. Одного древодела убило стрелой, также двое отроков обрели смерть свою от вражьих стрел, ещё двое полегли во время схватки. Убитых нападавших лесовиков было намного больше.
Один из пленных ответил:
– Вятичи мы, из-под Шеренска. Жили мирно, охотой, ловлей рыбной промышляли. Своим богам поклонялись. Дани платили, возили в Дебрянск да в Корачев шкурки звериные. Пришёл сей, – указал он на исполина. – И с им людей оружных много. Сказал, будто идут на нас ратные, хотят дома пожечь и всех нас в рабство увести. Ну, мы оборужились, пошли тропами лесными, на вас и наскочили.
– Кто таковую глупость выдумал – домы жечь! – рявкнул Пётр Ильин, с ненавистью глянув на недавнего супротивника своего. – Не ты ли Волк еси, о коем добрые люди мне сказывали?! Грабишь купцов, хватаешь людей и в рабы их продаёшь?! Скольких ты и людишки твои жизни лишили?! Верно, не один десяток.
Великан злобно огрызнулся:
– Да пошёл ты, прихвостень княжеский! Нечего вам, северским, в наших лесах делать! Моя б воля, всех бы вас передушил, яко курей!
–Вот как, стало быть, враже! Ну что ж. Где село то? Далеко отсель?– обратился снова Ильин к вятичу.– Мы – не тати, не душегубы! Дорогу мы прямоезжую прокладываем чрез чащи и дреги[159] ваши. Чтоб любой человек мог без опаски из Залесья в Киев и в Чернигов ездить. И чтоб вот сия погань здесь не шастала и зло не творила! – Он качнул головой в сторону Волка.
– Вёрст семь будет, – отвечал ему пленный вятич.
– Ну, тогда веди нас туда. Да не вздумай обмануть. Ибо для всякого переветника меч острый у нас завсегда найдётся.
…После, уединившись с Ивором в походном шатре, Пётр Ильин сказал:
–Волка сего казнить надобно. Конечно, лучше б отвезти его на княж суд, да, боюсь, не довезём. Хлопотно вельми. Много тут окрест его дружков обретается. Попытаются освободить сего зверя. Да и что княжой суд? Виру[160] с его – дак не взыскать. Да и неведомо, сколь он княжьих мужей, купцов проезжих да простых общинников сгубил. В общем, скажу тако: собаке – собачья смерть!
– Но, опять-таки, что ж мы без князя-то решаем? – засомневался Ивор.
– Князя ждать долго, да и, думаю, любой князь нас токмо похвалит.
Вроде убедительно говорил Пётр Ильин. Ивор в конце концов с ним согласился. Вызвал сотник двоих гридней, вместе с ними отвёл вырывающегося Волка в сторону от лагеря, возгласил грозно:
– За все дела свои лихие, враже, расплата ныне тебе пришла!
Просвистел в воздухе богатырский меч, слетела с плеч голова разбойничья.
Вытерев оружие о траву и вложив его в ножны, повернул Пётр Ильин стопы назад в лагерь. Муторно было у удалого сотника на душе, но иного выхода он не видел. Получил лютый тать награду за прежние свои делишки.
Продолжили они путь и в скором времени достигли крутых берегов речки Шерены. Показалось впереди село, по всему видать, то самое, о котором говорили вятичи.
– Леса да овраги окрест. Да поля малые, – оглядевшись, промолвил Пётр Ильин. – Видно, хлеб сеют, не токмо охотой живут здесь. Вон, видишь, Ивор, одно поле, на нём кое-где ещё рожь колосится, в других местах урожай уже собран. А вон то поле, возле леса, на нём уже молодые дерева растут. Называют такое поле лядиной. Вырубили некогда тут лес, пожгли; на золе, на пепле несколько лет добрые урожаи имели. Ну а когда хуже стали тут рожь да овёс расти, перешли на новый участок, прежний же оставили. Пройдёт года два-три, подрастёт на сей лядине молодь, тогда снова вырубят, пожгут, снова будет она урожай давать. А вон на том поле репа растёт, тамо вон лук, капуста, горох. Что ж, небедно сии вятичи живут.
– Зато вижу я, друже, ни единой церквушки в ентом селе нету, – отмолвил Ивор.
– И верно, – поддержал его один из ратных.
–Да, упрямые они, сии вятичи,– вздохнул Пётр Ильин.– Не приемлют покуда крещение святое. Хотя нынче уже начинают наши попы да монахи крестить некоторые сёла, но по большей части на рубежах полуденных[161]. До таких же глухих мест редко добираются. Вот думаю следующим летом иереев с собою привести. Негоже Перунам[162] да Стрибогам[163] кланяться!
Заночевали древоделы и ратники на окраине села. С местным людом общались мало, да и некогда особо было – спешили они исполнить княжье повеление и добраться до берегов Оки.
Меж тем холодало, по утрам ледок сковывал лужицы, на лугах иней покрывал травы. Ночи стояли холодные, путники кутались в кожухи, согревались у костров.
В один из вечеров, когда на западе горела ярким багрянцем заря, лёгкий ветерок обдувал лица, а воздух был свеж и прозрачен, явилась к их костру, выбрела откуда-то из чащи леса некая жёнка в долгой тёплой свите, с золотистыми волосами, перехваченными медным обручем. Глянув на неё, Ивор оторопел от неожиданности. Из тысяч лиц узнал бы он давнюю свою знакомицу.
– Людомира?! – прошептали словно бы сами собой уста.
Девушка, по всему видать, тоже никак не ожидала его встретить.
– Опять ты?! – услыхал Ивор её полный удивления голос.
– Я. Ты как тут?
Людомира расположилась рядом с ним у костра, оглядела собравшихся окрест ратников во главе с Петром, затем снова вопросительно глянула на Ивора, словно раздумывая, можно ли ей здесь откровенно говорить.
Наконец стала сказывать негромко:
– Некуда мне больше идти, отроче. Родных никого не осталось. Раньше, да, ходила в набеги лихие, татьбою промышляла вместе с братом и иными родичами. Потом… надоело енто… не по-людски то как-то… на беззащитный люд нападать, грабить, мстить кому-то там невестимо за что. Ушла, нанялась в Друцк, в дружину. Копьём, да и мечом, и луком добре владею. А тамо вы налетели, город захватили, пожгли. Воротилась я к
