Великий пост на молитвы в затвор. Здесь жил святой игумен Феодосий, прославленный своей праведной жизнью, монах Нестор писал свою «Повесть временных лет», творил иконописец Алимпий, врачевал люд безмездник Агапит. Но в последние лета монастырь сей отодвинут был в сторону и не пользовался благоволением Мономаха и его сыновей. Поддерживал нынешний великий князь больше свой родовой монастырь в Выдубичах, да и Андреевская обитель, в которой игуменствовал старый приятель Ольговичей Григорий, немало получала от Мономаха в дар. Был ещё монастырь на Льтеце[164] возле Переяславля, также любимый князем Владимиром.
«Надо монахов печерских на свою сторону перетянуть. Сейчас они, пусть втайне, за Глеба покойного, за Бесена, ибо отец его, покойный князь Святополк, вельми сей монастырь поддерживал. И Нестор был его летописец. Много правильного написал в своей „Повести“, да потом выдубецкий игумен Сильвестр над сей рукописью поработал. Много переиначил, испортил в угоду Мономаху. Но и того мало показалось, и уже сам Мстислав третью редакцию летописного свода изложил. И главная мысль его такова: мол, некогда призвали ильменские славяне с кривичами, чудью да мерью[165] править на Русь князя Рюрика, вот теперь так же и Мономаха, мол, кияне позвали. Всё так, да токмо история точь-в-точь не повторяется никогда. Другое было время, другие люди, другая жизнь».
Отвлёкся Всеволод-Кирилл от рассуждений. На следующий день получил он через служку приглашение посетить келью игумена Прохора.
Худенький подвижный старичок с долгой белой бородой, низкорослый, в штопанной рясе и клобуке, нарочито бедно одетый, принял старшего Ольговича и Глебову вдову в утлом покое, освещённом тонкой свечкой на грубо сколоченном столе.
Был пост, и гости вкушали один хлеб с лебедой, который пёк Прохор для себя и братии с самого своего прихода в обитель. Его так и прозывали в народе – Лебедник.
«Ещё говорили, будто сладок сей хлеб. Да нет, вовсе не так, но есть можно», – рассуждал про себя Всеволод-Кирилл.
Он пообещал игумену, что внесёт в монастырь вклад, как только сможет. Рассказал о строящейся дороге, вкратце поведал о вятичах, упрямо держащихся за своё язычество.
Княгиня Анастасия Ярополковна сперва молчала, но затем осыпала сына Олега упрёками:
– Почто не помог нам, не уговорил Мономаха и сына его отпустить моего Глеба из поруба? Его ить уморили тамо!
Голос княгини дрогнул, она не выдержала и расплакалась.
Всеволод-Кирилл не знал, что и ответить. Сказал, наконец, тихим голосом:
– А что бы я содеять мог? Князь Глеб сам себя сгубил, клятву данную порушив. Нельзя так было…
– Воистину, – поддержал Ольговича игумен Прохор.
– Тогда, под Меньском, вымолил Глеб у князя Владимира прощение. Вдругорядь не получилось, – со вздохом заметил Всеволод-Кирилл.
– Сыны мои к ляшскому королю бежали. Оженились оба тамо, – сообщила новость Анастасия Ярополковна. – Ростислав – на дочери Ярославца, Софье, с коей обручён был давеча. Володарь – на сестре короля. Со мною токмо молодший мой остался, Изяслав. Выделили ему Мономах со Мстиславом удел малый, Меньск же у нас отняли.
–О том ведомо. Вот что скажу тебе, княгиня,– промолвил Всеволод-Кирилл.– Вижу, хочет Ярославец с помощью угров да ляхов стол волынский себе воротить, а может, и стольный Киев у Мономаха отобрать. Так вот, ведай, княгиня Анастасия: князёк сей ума невеликого. Коли сядет на стол, начнёт других владетелей притеснять. Вспомни, как он брата твоего Ярослава сгубил[166]. Отец еговый, покойный Святополк, тот хотя б неглуп был, потому и просидел в Киеве двадцать лет. Этому же отцова разума явно недостаёт. Не случайно Бесеном его кличут.
– Не забывай, что дочь свою Софию за моего Ростислава он выдал! Поможет кровиночке-то родной!
Гордо вскинула Анастасия Ярополковна голову, смерила взглядом из-под полуопущенных ресниц Всеволода-Кирилла с Прохором, заключила:
– Мономах и Мстислав отныне – вороги мои! Лишили сынов моих волостей, супруга же моего вовсе сгубили!
– Мой тебе совет, княгиня, смирись. Всё бо в руце Божией, – сказал Прохор. – Вижу, гордыня тобою владеет. Не губи душу свою. И чад своих такожде наставь на дела добрые. Негоже тако – крамолы ковать!
– Ну и сиди в келье своей, и молись! – выпалила, внезапно разгневавшись, Анастасия Ярополковна. – А меж тем Мономах и сыны еговые другим обителям сёла богатые дарят! Ты же в рванье, в рубище хаживаешь, яко нищий! Фу!
Острый нос княгини презрительно наморщился.
– Всё земное – тлен суть! – возразил ей тотчас игумен.
– Оно так. Скажу об ином: терпения и мудрости не хватило супругу твоему, хоть и негоже худо о покойниках говорить, – заключил Всеволод-Кирилл. – Ты уразумей: мы с игуменом тебе – не вороги. Остеречь только хотим тебя и сынов твоих от лихих делишек. А на ляхов и угров полагаться – пустое. Им лишь бы пограбить да какой жирный кус ко владениям своим прирезать. И Ярославец для них – повод на Русскую землю с мечом заявиться.
– И что вы мне предлагаете?! Сидеть в Изяславле и Богу молиться?! И ждать, когда последнее у сынов моих отберут?! – вспыхнула снова Анастасия.
– Укроти норов свой лихой, – ответствовал ей всё тем же тихим голосом игумен.
– Не пробил час наш, – так же тихо добавил Всеволод-Кирилл.
– Ну и сидите, ждите манны небесной! Я за мужа своего мстить буду! Всю родню свою в ляхах и немцах супротив Мономаха подниму! – Анастасия Ярополковна резко вскочила со скамьи.
– Кто бы только на твои призывы откликнулся, – с горькой усмешкой всё тем же тихим голосом заметил сын Олега.
– Вели сопроводить меня! – не слушая его, приказала княгиня Прохору.
Явившийся служка повёл её по лестнице из кельи наверх.
Всеволод-Кирилл и Прохор ещё некоторое время провели вместе. Говорили о делах, вроде далёких от мирских, – о том, что надо возводить монастыри, строить храмы на Руси, и в городах, и в сёлах. Ольгович старался дать понять игумену: будь его воля, поднял бы он Печерский монастырь над другими обителями.
Расстались они, как думалось Всеволоду-Кириллу, добрыми союзниками. Исподволь, осторожно готовил дальновидный сын Олега грядущее своё возвышение.
Глава 48
Осенний Чернигов встретил Всеволода-Кирилла опавшей листвой в садах, холодным ветром и вспененными волнами быстротекущей Десны. Грусть и тревога охватывали душу, а отчего, князь не мог понять. Спешился у восточных ворот, прошёлся, мягко ступая ногами в багряных тимовых сапогах, по дощатому настилу улиц, глянул ввысь, на крытые свинцом и оловом маковки церквей, обратил внимание на журавлиный клин в вышине, плавно летящий в полуденные земли.
Подскочил к Ольговичу некий паренёк в тёмно-сером полукафтанчике, склонился в низком поклоне, протянул свёрнутый в трубочку берестяной свиток.
– Боярыня передать велела. Ждёт тебя, – тихо,
