дальше. Вот материал о розыске Левченко. Скажите, когда вы его искали, вы думали о том, что у него имеется повреждение от удара трубой?
— Думал…
— Значит, вы исходили из предпосылки, что у убийцы должно быть телесное повреждение? Надо полагать, так. Но ведь у Вараксина повреждений на теле нет. Теперь объясните мне, откуда же тогда кровь на трубе?
— Это может быть кровь потерпевшего.
— Как же она попала на трубу? Если память мне не изменяет, ближайший конец ее лежал в двухстах восьмидесяти сантиметрах от тела покойного.
— Возможно, Вараксин дотрагивался трубой до тела Сафиулина.
— Зачем?
— Не знаю. Это выяснится, когда Вараксин начнет давать показания.
— А если он не признается? Кстати, я не очень доволен вашим допросом Вараксина. Я внимательно прочел протокол. И знаете, чувствуется, ну как вам сказать… такое скольжение по поверхности… был, не был. А вот, что это за человек, чем он дышит, что у него, скажем, на душе — нет, не видно. Была ли у него семья или всю жизнь прожил холостым, что делал в войну, после войны, почему хромает, вообще личности, как говорится нет. Ну, а зачем он убил Сафиулина? Они же совершенно незнакомы.
— Я думаю, что между ними возникла ссора.
— Из-за чего?
— Пока это неизвестно.
— Пока Вараксин не признается?
— Да.
— А если он никогда не признается, что тогда? Видите ли, получается не совсем хорошая картина. Все построено на предположении, что подозреваемый признается. А ведь это довольно жидкое основание.
— Но, Николай Алексеевич, в деле же есть определенные доказательства виновности. Вараксина. Ведь он же был в котельной.
— Согласен. Доказательства есть. Но я не представляю, как вам удастся выйти из положения, если Вараксин не изменит своей позиции. Вы осмотрели плащ, противогазную сумку и нож?
— Да, но следов крови на них нет.
— А где протокол осмотра этих предметов?
— Не успел составить.
— Нельзя так работать, товарищ Арсеньев! Не понимаю. Молодой следователь, чуть ли не первое дело об убийстве — и этакое пренебрежительное отношение к нормам уголовно-процессуального кодекса. Я вообще крайне недоволен вашим протоколом осмотра места происшествия. Вы, наверное, очень торопились. Боялись, что без вас задержат убийцу.
— Что вы, я писал протокол часа три.
— Значит, надо было пять часов писать, а может быть, и все восемь! И не удивляйтесь… В тысяча девятьсот двадцать шестом году я осматривал место происшествия по делу об убийстве некоего Буренкова два дня. На ночь опечатывал помещение. Думаете, в наше время все эти вопросы можно решить с космической скоростью?.. Ну вот, смотрите, — Гусев раскрыл дело, — «на рельсах три вагонетки». С углем? Пустые? Неизвестно. А на каком расстоянии друг от друга? «Тут же стоят лопаты и ломы…» Что это за выражение! «Тут же». Образец точности? «У северной стены четыре котла». Скажите, пожалуйста, топки у них были закрыты или открыты?
— Закрыты.
— А где об этом написано в протоколе? Вы открывали дверцы?
— Нет.
— Почему?
— Потому что это не имеет никакого отношения к делу.
— Откуда вы это знаете? Дальше… «В пепельнице два окурка папирос „Беломорканал“». А какой фабрики — ни слова. Вам известно, что папиросы такой марки выпускаются и в Ленинграде, и в Ростове, и в Москве, и в Риге, и в Таллине?
— Известно.
— Ну а машинный зал вообще черт знает как описан. Это же место преступления. Сколько электрических лампочек в машинном зале? Горели они? Где расположены выключатели? «В машинном зале три окна». Какого размера? Есть ли у них форточки? Закрыты ли окна и форточки? На какой высоте они находятся от земли? Есть какие-нибудь следы у окон?
— Но, Николай Алексеевич, ведь котельная не запирается. В нее можно войти через дверь.
— Конечно, можно… Но можно стоять у окна, наблюдать за тем, что в ней происходит, и оставить следы. А теперь скажите, где сейчас труба?
— Здесь, за шкафом. — Я вытащил трубу и передал Гусеву.
— Почему вещественное доказательство не опечатано? Времени не хватило?.. — Он внимательно осмотрел трубу. — А почему здесь нет ржавчины?
— Где?
— Смотрите сюда! У самого конца. Видите?
Я разглядел несколько полос, действительно свободных от ржавчины.
— Теперь ответьте мне, почему здесь нет ржавчины?
— Откуда ж я знаю!
— Очень хорошо! Просто замечательно! — язвительно воскликнул Гусев. — Дайте ваш план расследования по делу.
— У меня нет плана. Да к тому же я думаю заканчивать дело. Конечно, надо работать с Вараксиным…
— Что значит работать с Вараксиным? — рассердился Гусев. — Жевать старую жвачку: сознайтесь — вам лучше будет. Так? Берите лист бумаги. Пишите: «План расследования по делу об убийстве Сафиулина». Графа первая: «Вопросы, подлежащие выяснению». Графа вторая: «Следственные действия»…
Гусев отпустил меня только через час. Я пошел в милицию. Очень хотелось повидать Громова и поговорить с ним. Состояние было такое, будто провалился на экзамене.
К счастью, Громов был еще на работе.
— Как дела? — спросил он. — Вараксин признался?
— Нет.
— Я слыхал, к вам гость пожаловал.
— Прокурор следственного отдела Гусев.
— А, этот старикан. Он что, разве еще не на пенсии?
— Как видишь, нет.
— Дело Сафиулина читал?
— Читал. Ругается.
— Ругается? За что?
— Говорит, осмотр поверхностный.
— А про Вараксина что говорит?
— Надо выяснить личность подозреваемого.
— Давай-ка завтра с утра вдвоем с Вараксиным побеседуем…
— Не могу. Завтра еду в совхоз собирать сведения о его личности. Гусев говорит, без этого к допросу не приступать. Произведу повторный осмотр кочегарки, выясню с трубой.
— А с ней что выяснять?
— Отчего в нескольких местах нет ржавчины.
Майор искренне расхохотался.
Вот и опять та же дорога. В автобусе — битком. Духота страшная. Я попросил шофера остановиться у кочегарки и сразу же направился туда. На воротах свежая табличка «Посторонним вход воспрещен». Ворота на запоре. Стучу.
— Кто там?
— Следователь Арсеньев.
Щелкнул засов, и я вошел в кочегарку. Дежурил незнакомый мне паренек. Я попросил его вызвать Лаврова. Он позвонил по телефону, и мы прошли в машинный зал. Гудел вентилятор, и из-за шума говорить было трудно.
Я подошел к вентилятору. И там около стены увидел водопроводную трубу, очень похожую на ту, что лежала у меня в кабинете.
Я взял ее в руки. Черт возьми! На ней, сантиметрах в четырех от края, поблескивало маленькое пятнышко, очищенное от ржавчины. Подойдя к дежурному, я попросил его на минутку выйти со мной из машинного зала.
— Скажи, зачем здесь лежит этот обрезок трубы?
— Так, — сказал он, замявшись.
— На всякий случай.
— А все-таки?
— Я говорю, на всякий случай.
— Например… — не унимался я.
— Ну, иной раз ремень подправить.
— Какой ремень?
— От вентилятора. Бывает, повернешь рубильник — мотор работает, а ремень пробуксовывает. Вот
