Говорящий с Отцом. — Крепкие и сильные… И ноги что ли тоже?
Ухоженные ладони провидца возлегли на ноги мальчика, и так же их алчно прощупали. Поу-Воу смутился совсем.
— Знаешь, мой дорогой железный сын, — выдохнул Матаньян-Юло. — Знаешь ли ты, что у настоящего мужчины со временем появляется и другой, крепкий, как само железо, орган?
Кривые глазки испытующе вглядывались в лицо мальчика, ожидая отклика.
— Не знаю, — пожал плечами Поу-Воу. — Акинак, как у воина? Побеждающий Всегда говорил, что акинак уже давно стал частью его тела, как орган, как продолжение руки…
Матаньян-Юло прыснул и затрясся от смеха. Его руки отцепились от коленок мальчика и сцепились в замок за спиной.
— Он похож на акинак, но только… сильнее. И он не отнимает жизнь, а дарит ее… Вдыхает ее… Как-нибудь, в другой раз… Я расскажу тебе про это больше, — Говорящий с Отцом будто с усилием отвернулся от него и уставился отрешенным взглядом на висящий скелет Арно, — а теперь беги домой и передавай мое благословление своему достойному отцу…
Глава 11
Обманутый Отец. Часть 2
Поу-Воу стучал в дверь, но отец ему не открывал. Из глубины хогана в ответ на стук доносились недовольные выкрики, но стены, щедро пропитанные глиной, заглушали их.
— Па, это я!.. — кричал Поу-Воу и снова бил кулаком в дверь. Та была из редкого в племени дерева, с чугунным засовом — таким могли похвастаться лишь единицы, ведь редко кому преподносит дар сам Говорящий с Отцом. Но сейчас эта дверь была лишь досадной помехой. Мальчик прижался к ней ухом.
— В окно лезь, говорю, — невнятно донеслось изнутри. Поу-Воу просунулся в отверстие в стене, больше походившее на амбразуру, и скатился на земляной пол. В углу за занавешанными шкурами лежал его отец, Поук. Герой карьера.
Чтобы стать героем карьера, нужно было отбыть там безукоризненных тринадцать зим. А их племя освобождало Отца уже целых пятнадцать. Но героев были единицы. А все потому что дотягивали до конца срока в этом аду лишь счастливчики, а по возвращению, эти счастливчики были хоть и моложе стариков, но чувствовали себя, откровенно говоря, хуже самого дряхлого деда.
Вот и Поук, со своими пятнадцатью белесыми шрамами и тринадцатью угольно-черными отметинами на плече, растянулся на слежавшихся шкурах и вымученно улыбался своему сыну. Колени его при ходьбе сильно тряслись, суставы распухли и раскраснелись, как спелые фрукты из садов Материнского Дара. Спина не сгибалась. Глядя на него, Поу-Воу с яростью подавлял в себе неизвестно откуда взявшиеся слезы, и молча радовался, что из костей его отца выпарена вся гниль.
— Что с носом? Чихнул с раскрытыми глазами? — спросил отец и зашелся надорванным смехом. Веселье оборвал тяжелый кашель. — Мать еще в полях работает, а я сегодня что-то разленился совсем… Не хочу идти к Кормящей Ладони!.. Давай-ка ты, сынок…
— Я не герой карьера, я не смею там появляться, — возразил Поу-Воу.
— А я дам тебе мою серьгу, — отец протянул немощную руку к уху и вынул из мочки свой заслуженный знак отличия. — Скажи им, что ты сын Поука, и пусть передадут через тебя мою сегодняшнюю долю…
Поу-Воу сжал в ладони серьгу чуть не изо всех сил, боясь, что та случайно выпадет, затеряется, выкрадется прямо из его пальцев…
— Но ведь чтобы получить дар, нужно поклониться железным мощам, — вспомнил мальчик.
— Иди, говорю, не трясись, — успокоил отец. — Я не какой-то старик, я герой карьера… Просто покажи им эту клятую серьгу, и они не смогут устоять… Я уже вдоволь накланялся Отцу, видишь, как спина теперь не гнется, ха-ха… Они не посмеют отказать!.. И горшок с собой не забудь…
Поу-Воу плелся к Кормящей Ладони, захлестнутый мрачными думами. В детстве он заглядывался на других детей с их отцами, на то, как те их учат ставить силки для соек или разводить костер вращением палочек над трутом или просто катали их на своих шеях, на что Воунана, его дурная мать, сердилась и кричала ему, что это не повод теперь садиться на шею ей, вместо отцовской. На шее его отца каталось железо, и сын не должен был ревновать Поука к своему Богу.
Прошло время, и зависть обернулась презрением, которое ко всему прочему одобрял сам Говорящий с Отцом. К моменту, когда Поук вернулся к удивлению всех остальных с карьера, Поу-Воу уже затесался чуть ли не главным топтуном в кожевенной яме. Топтал он усерднее и выносливее остальных мальчишек, представляя, как под его ногами расплющиваются лица этих маленьких девчонок, называющих себя мужчинами, что избрали вместо карьера гончарное ремесло, ткацкий промысел или вообще какую-нибудь резьбу по кости. К возвращению своего отца он и сам уже был все равно что отец для целой оравы мальчишек. Он цитировал наизусть наставления Матаньяна-Юло и закреплял их самым непонятливым ударом кулака по лбу. Впрочем, удары по лбу в их шайке происходили и по менее значительному поводу. Мальчики обожали проверять на прочность кости друг друга, устраивая бесконечные драки, с целью выяснить, в ком же из них шлака осталось меньше. Но, к сожалению, в голове одного из них шлака оказалось слишком много, и при ударе тот навсегда застрял в его глазах — от неудачного пинка по затылку ребенок ослеп. После этого племя жужжало, словно рой оголодавшей саранчи. Почти всех друзей из шайки Поу-Воу позабирали их родители, и настрого запретили с ним водиться. Остались только самые верные друзья, ну или, точнее, те, у кого семьи толком и не было, чтобы им хоть что-то запретить.
Отец, когда впервые увидел Поу-Воу, схватил его мать за волосы и как следует приложил ее головой о стенку — вмятину замазали глиной, но при желании там все еще можно было разглядеть и даже прощупать пальцем слепок, оставшийся от лица несчастной женщины. Это поступок вписывался в то, к чему духовный наставник склонял мальчишек в отношении к дщерям, поэтому поначалу Поу-Воу даже распирало от улыбки, что его отец с порога учит сына, как надо себя вести. Но чуть позже выяснилось, что, таким образом, Поук усомнился, что Поу-Воу ему сын.
Мальчик готов был броситься на Прощающие Холмы, но мудрый Матаньян-Юло успел вмешаться. Разговор с Отцом позволил выяснить, что Поук заблуждается. Сын принадлежал ему, просто Поуку еще необходимо было его заслужить у Отца, чего он и сделал, проявив рвение на карьере в первые три лета.
И в качестве закрепления союза двух повздоривших сердец, не прекративших биться в унисон по прошествии стольких одиноких зим, их
