забыла всякую осторожность, метнулась к ней, трясу:
«Что ты? Что? Ранена? Куда?»
А она ко мне бледное лицо медленно поворачивает:
«Следующий – твой».
И тогда я поняла, что это она его застрелила.
Меня стыд разобрал, шепчу ей:
«Прости, прости…», и сама не знаю, почему и за что прощенья у нее прошу. И у нее ли.
«Мы с фашистами воюем, – говорит она шепотом, – для этого сюда и пришли. Слышишь, Нютка?»
Я ничего не ответила, только уткнулась опять в прицел – со смертью в гляделки играть. Каждая из нас знала, что на той стороне их снайперы так же нас выискивают, как мы их.
А помог мне в первый раз выстрелить убитый мной Сашко. Вспомнила я рожу его поганую, как ухмылялся он, таща меня в баньку, без разговоров и спроса беря, будто свое. Так и тут – думаю, идут они по нашей земле, без разговоров и спроса, беря, будто свое. Ан нет, ребятушки, не тут-то было!
Палец лег на курок, дыхание стало ровным, мелькнула в прицеле чья-то улыбка, борода… и щелк… отдача в плечо – нет бороды.
Все одно, как я ни старалась, а сразу после выстрела голова закружилась, замутило меня… вот-вот – и вывернет. Я, как и Оля, землице поклонилась, зажмурилась, лежу, лбом сырой холод чую, дышу. Покрутило меня маленько да и успокоилось.
Подружка моя боевая перекатилась, рядом легла, чувствую – плечо ее теплое, живое. Вот и легче.
«Порядок», – прошептала я и посмотрела на нее. Она только кивнула.
И там, на войне, мне стал сниться Анджей. Мне от этих снов было и горько, и сладко. Самым тяжким был сон про то, как он дочурку нашу Люсеньку на руках держит, и она его шею обнимает ручонками крохотными.
А на Новый сорок четвертый год, который праздновали вполголоса в блиндажах да маскировках, подошел ко мне Василий:
«Разрешите, Анна, вас на танец пригласить?»
У нас там грузин один пел красиво, да другой парень, Пашка Лыков, белорус, как и я, на гармошке умел, вот иногда в затишье концерты и устраивали. А в Новый год – сам бог велел.
«Я не танцую», – быстро сказала я Васе тогда и отвернулась.
«Отчего ж?» – упирался Василий.
Я растерялась, не зная, что ответить, и буркнула:
«Не умею».
«Так это дело наживное, – широко улыбнулся он, – я вас вмиг научу». Он взял меня за руку и вывел на маленький пятачок пола.
А мне неловко, стою, озираюсь.
«Одну руку сюда, вторую сюда… И ногами во-о-от так, по шажочку… раз-два-три, раз-два-три. Ничего… еще разок».
Я то на ногу ему наступлю, то споткнусь, а он не сердится совсем, а снова меня учит. Я раньше никогда не танцевала. Ни единого раза в жизни.
Мы потом вышли с ним на воздух, стоим на снегу, к дереву прислонившись. Он мне и говорит:
«Расскажи про себя, Анна, а то ты молчишь почти всегда. Молчишь да молчишь. Кто ты да откуда? Да как попала? Да кем была?»
«Что рассказывать?» – мне все неловкость свою деть было некуда, и нравился он мне, веселый такой, улыбка с его лица почти не сходила, это тогда было так редко. Хмурные все ходили, с чего веселье.
Он молчит. И я молчу – об Анджее думаю.
«У меня дочка есть», – выпалила я, наконец, и посмотрела ему в глаза.
«Дочка? – он аж рот открыл от изумления. – А тебе ж сколько лет?»
«Двадцать два, считай!» – я развернулась, чтобы уйти.
«Ой, а я думал, лет семнадцать! – он схватил меня за руку. – Погоди, что ты…»
«А ниче!» – обозлилась я то ли на него, то ли на себя. Что это он расспросы тут устроил?
«Отца дочкиного убили, если интересно, – я взглянула исподлобья, – что еще тебе рассказать, ротный? Деревенская я, с белорусского Полесья. Институтов не кончала. Кем была, тем и осталась, так-то!»
Хмыкнула, выдернула руку из его ладони и пошла себе по холодку. Иду и думаю: «Танцы-шманцы – дурь одна, тьфу!»
А второго января в аккурат у нас бой. Мы с Олькой лежим, мишени ищем, прицеливаемся. Тут и ротный неподалеку, отстреливается вместе с ребятами.
Январские морозы тогда за двадцать жахнули. Мы в мужских ватных штанах да в белой маскировке, винтовки, правда, все одно черными точками посверкивают. Крепко нас тогда прихватило – немец свирепый, сильный да сытый, прет без устали. Я одного командира – хоп, сняла, двух солдат… Оля тоже старается…
«Девчонки, подсобите нам малехо, – стоит рядом Василий, пригнувшись, – там пулеметчик где-то стрекочет, ребят моих уже вполовину проредил. Как бы его к праотцам отправить?»
Я открыла было рот, чтобы что-то сказать, а подружка меня опередила:
«Сделаем, – быстро кивнула, улыбаясь ротному, – не боись, Вась».
«Так уж тебе и “Вась”», – подумалось мне, и стало как-то неприятно.
«Не отвлекаться на пустые мысли, смотреть в прицел!» – тут же услышала я в голове голос майора, что экзамены принимал в школе.
Вж-ж-жик…
Что это? Звук… Будто оса быстрая пролетела рядом. Пуля? Пуля! Так близко?
Вж-ж-жик – вж-жжж…
М-м-м… а-а-а-х-а-а…
Ч-что?! Где?
Морозный воздух враз стал горячим. И каким-то вязким, тягучим, плотным, будто осенний туман. Сердце внутри бухнуло о ребра сильно и тяжело.
Я лицом в землю уткнулась, носом воздух втягиваю – раз, другой. Затаилась, себя слушаю – ранена? Нет? Ноги, руки… Вроде ниче, ниче…
Глядь в сторону – Оля рядом лежит, как и я, лицом вниз, тоже затаилась.
Похоже, вражеский снайпер нас нашел, да пока промахивается. Надо позицию менять, пока не пристрелялся.
Я толкаю ее:
«Оль, слышь, там, кажись, снайпер».
Она молчит.
Снова застрочил пулемет! Вот ведь подлюка фашистская!
Через ее голову вижу, как Василий лежит в окопе, отстреливается. А дальше за ним грузин, который песни пел, навзничь распластался, руками небо обнимает. И нога его одна чуть дальше – отдельно, просто – нога в сапоге. Еще дальше – заскорузлый январский лес и низкие белобрысые облака, цепляющиеся за сосновые верхушки.
Я зажмурилась на миг, чтобы унять внезапную дрожь. Нога… просто нога…
«Не думай, не думай, не думай!»
И снова за винтовку схватилась, ткнула Ольку рядом:
«Пулемет, слышь!»
В-ж-ж-ик… опять близко-близко, над самым ухом… Я снова – бух башкой в серый снег.
Краем глаза… Оля…
А из-под нее бурая кровь горячим пятном снег вытаивает.
ОЛЯ!
Бросила винтовку, дернулась к ней…
Тра-та-та-та-та… снова пулемет.
«Ложись!» – голос ротного будто издалека.
Вжик-вжик… совсем рядом.
Но я не обращаю внимания, села, трясу ее:
«Ранена? Ты ранена?
