Куда?»
А она тяжелая, руки, как скрученные веревки, валяются вдоль тела.
«Щас-щас, щас…»
Р-р-р-аз… Я толкаю ее, пытаясь перевернуть. Р-р-раз.
Вж-жик, в-ж-жик-вжик надо мной.
«Аня! Ло-ожись!» – чей-то сердитый голос рядом.
«Сейчас, Оленька, сейчас, сейчас…» – я наконец повернула ее и…
Вж-жик… меня дернуло за плечо. Вж-ж-ж… и снова.
Дыхание спеклось в горле.
Ж-ж-жах! Что-то большое и тяжелое навалилось сверху. Враз стало темно.
М-м-м…
Изо всех сил я пытаюсь спихнуть это с себя. Будто мешок картошки.
М-м-м-м…
Но дыхания мало-мало, мир узкой темной воронкой закрутился перед глазами.
«Держись!» – рявкнул в голове чей-то голос.
Перед глазами вдруг возникло лицо дочки, улыбающееся младенческим беззубым ртом.
«Люська… Люсень-ка».
Мир стал еще меньше… будто игольное ушко. И я вместе с ним.
Тело вдруг обмякло, кровь сделалась густая, смоляная, ленивая. Тяжесть давит сверху – не поднять, не сдюжить.
Упала в снег. Чувствую, что-то холодное, колючее давит в лицо, в щеку. Патроны? И в плечо. Рядом Оля, и близко-близко ее пустые посеревшие глаза. Но кажется, что губы ее чуть шевелятся:
«Аня… Аня».
«Сейчас, – шепчу я, но не могу двинуться, – сейчас…»
И темнота сомкнулась внутри.
Не знаю, сколько я так пролежала.
Первыми пришли ощущения – холодно. Ног не чую – но пальцы болят – видать, замерзли сильно. И правая половина тулова болит. Но больше – плечо и рука. Тяжесть, лежащая на мне, кажется, сдвинулась вправо. И от нее тепло.
Прислушалась – где-то вдалеке слева бухали снаряды и слышались выстрелы – бой ушел дальше.
Я открыла глаза: кажется, вокруг стало темнее, то ли вечер, то ли это у меня в глазах темно. Оля лежала рядом, головой чуть вбок, и взгляд ее был пустой и мертвый.
Чьи-то пальцы свесились мне на плечо. Я оперлась рукой о землю, чтобы подтянуться и выползти, и тут же взвыла от боли – плечо. Вот оно что – я ранена.
Я хотела было затаиться, но внутренний голос был настойчив:
«Выползай или останешься тут рядом с Олей».
Я выпростала здоровую руку из-под себя и мал-помалу, обламывая ногти и цепляясь за промерзшую землю, высвободилась.
Ротный!!
Это он лежал на мне, тяжелой тушей.
Я тут же начала его трясти-ощупывать – живой-нет?
«Забудь про свою руку, потом разберешься».
«Вася! Вась!»
Остановилась, приложила холодные пальцы к его шее… Тук-тук, тук-тук… Живой, значится.
«Давай, помоги мне!»
Гляжу – а у него вся шея кровью залита. Испугалась я тогда, что и он не жилец. Трогаю, ищу – где рана… оказалось, ухо порвано, вроде несерьезно. Но не мог же он от этого сознание потерять? Где еще?
Нашла второе ранение – в спину. Как потом оказалось, он снайпера немецкого тоже увидел и меня собой закрыл, вот его и зацепило.
Что делать-то?
Я моргаю – песок в глазах, стараюсь оглядеться – где мы? Что? Как? Где наше расположение? Снова поворачиваюсь к Василию:
«Ты это, не вздумай тут помирать, слышь?!»
Я схватила его одной рукой за воротник, пытаюсь поволочь… да не выходит – он тяжелый, а вторая моя рука не слушается – висит мокрой тряпкой.
«Он тебя спас!» — шепчет голосок внутри.
«Вась, помоги мне!» – я чуть не плачу, чую, не дотащу его одна.
И он словно меня услышал, застонал.
«Давай-давай, Васенька, миленький, открывай глаза», – я так обрадовалась – не передать.
Веки у него задрожали…
Увидел меня – глаза больные, тяжелые, а все равно улыбается:
«Аня… живая!»
Мне и радостно, и странно:
«Пособи-ка мне малехо, ротный, у меня, видишь, плечо перебило, одной рукой-то не дотащу тебя».
Он чуть двинулся и тут же застонал.
«Ты в спину ранен, – пояснила я, – лежи тихо. Ногами можешь двигать?»
«Одной – могу, – он посмотрел на меня удивленно, – а вторую не чувствую совсем».
«Ладно, в медсанбате разберемся, – я старалась улыбнуться, – только это… погоди».
Повернулась к Оле, потрогала уже остывший ее лоб и опустила ей веки.
«Я вернусь за тобой, подружка», – слезы встали внутри, и слова выговаривались тяжелыми камнями.
«Оля?!» – спросил ротный.
«Угу, – буркнула я, – ладно, ты давай хоть одной ногой толкайся, а я тебя буду тащить».
Уцепилась я одной рукой покрепче, ногой в землю уперлась.
И… р-р-р-аз…
Василий побледнел, но не вскрикнул. И я поняла, что больно ему. Очень больно.
Я тащила его рывками, стараясь думать только о том, что делаю, и не глядеть вокруг, но совсем не смотреть не получалось: покойники обеих армий, оружие и кровь на снегу, кровь, кровь… столько крови, что не передать, будто земелька наша умывалась ею.
Краем глаза заметила я движение какое-то. Тут же Васю отпустила и легла с винтовкой на изготовку – мало ли кто там. Гляжу то в прицел, то просто глазами шарю. И в прицеле – нашла. Наш парень мал-помалу ползет к нам, рукой слабо машет, что-то шепчет разбитым ртом. Я снова в прицел – так это ж Пашка Лыков! Тот, что на гармошке играл. Помню, мы с ним как-то стояли, болтали, кто откуда. Оказалось, что он из-под Орши, не шибко близко, но в общем – земляки.
В прицеле хорошо видно – цепляется он одними руками, а ноги волочит, значит раненный в ноги или в спину.
Что ж делать-то мне? Обоих-то точно никак, я и одного-то боюсь не дотащить…
И голос гаденький, черным демоном внутри: «А ты сними его, раз – и нет, двоих все одно не дотащишь, а сам он не сдюжит, а коли сдюжит, так все одно безногим останется, пожалей паренька. И хлопот не будет».
Нутро так и сжалось, я глаза закрыла, башкой трясу, чтоб от голоса проклятого освободиться. Выдохнула:
«Вась, ты полежи чуток, я быстро».
Ползу к Пашке, вижу, он заметил меня, улыбается во весь рот:
«Анька, ты, что ль? Меня ранили. Помоги, а? Где наши – далеко?»
А я и сама не знаю. Ползу, считай, наугад.
«Слушай, – быстро заговорила я, – я тебя сейчас до траншеи дотащу, ты там полежи, а я вернусь».
«Я оттуда только выбрался-то…»
«Пашка, слушай, ротный на мне, в спину он раненный, помрет, коли не дотащу. Да и я сама – вишь, рука болтается, не смогу я вас двоих».
А у него и слезы:
«Анька, Анечка…»
Я зубы стиснула – что сказать-то ему?
«Сняла бы, и дело с концом».
Я глаза потерла, щекой дернула.
«Я вернусь за тобой, слышь, Пашка, вер-нусь! Только ротного отволоку, и вернусь».
Взяла его за шкирятник и дергаю в сторону траншеи.
«У меня
