мне тогда наказал – через каждые три дня к нему являться, хочешь не хочешь, а быть.
«Тебе, Нютка, щас одной оставаться никак нельзя, да и без работы тож, так что дома – чтоб без дела не сидела. И ко мне ходила, поняла?»
«Дед, – у меня мелькнула странная догадка, – може, это не так все, а? Може, живой он? Ты ж сам не видел поди?»
«Видел, – дед Мирон опустил глаза, – мы с Исайей и видели, иначе б говорить не стал».
Самая последняя ниточка надежды и рухнула. Я сникла.
«Образуется, Анюшка, образуется, – он погладил меня по голове, – знаю я, как тебе, сам там был, знаю-знаю. Чувствуешь ты, будто нутро тебе заживо жгеть. И не стерпеть. Так, чтоб совсем еще долго не пройдет, но тише станет. Знаю, что станет. А потом и вовсе заживет. Верь мне, я знаю».
Я верила. Хотела верить. Иначе не сдюжить мне совсем было.
«Мамке скажи, что батька дитяти – партизан залетный, был – да сплыл, убили его. Помнишь, Олесь у них в отряде был, чернявый такой, на лицо видный, так что сгодится отцом его сделать. Поняла? Правду… не нужна она, та правда, никому, слышь? Никому да ни к чему, только хуже будет, так что лучше ты, Нютка, помалкивай, – он тяжко вздохнул. – Давай, собирайся, я тебе кролей битых с собой дам, чтоб засветло домой дойти. Да через три дня – чтоб тута была. Это тебе мой наказ, слышишь?»
«Слышу, дед, слышу, – я надела кожушок, закрутила платок на голове. – Бывай. Через три дня явлюсь, куда денусь – у меня (я погладила по животу) дитя тут, его дитя. Коли хлопчик народится – назову Анджеем, а коли девка – Люськой».
«От чумная! – всплеснул руками дед Мирон. – Анджеем! Да кто ж поймет, с чего Анджеем-то?»
«Да и наплевать мне! – я открыла дверь. – Никто мне теперича не указ!»
Кивнула и вышла вон.
В тот же вечер я мамке все и рассказала. Ну как – все. Не правду, конечно, а то, что мы с дедом придумали, будто беременна я от недавно убитого партизана Олеся, красавца и балагура. Я, к слову сказать, его пару раз видела, когда он с партизанами к деду наведывался.
Она сначала всплеснула руками, обругала меня, потом к себе притиснула, жалеть стала.
А я – что… мне уж и плакать невмоготу. В глазах будто пыли дорожной насыпали – сухие, холодные. Ляльку только деревянную в кармане поглаживаю – вот оно, мое сокровище. Ничего от Анджея больше не осталось – с полдесятка вырезанных ложек, книжка с его чиркалками на полях да вот эта куколка.
Ксюша 1982
Бабушка посмотрела на часы, вздохнула:
– Скоро Денис со школы вернется, остальное я тебе потом расскажу, ладно? А то придется останавливаться в середине.
Я тоже вздохнула, было ужасно грустно:
– Бабуль, а мама знает?
– Нет, – она покачала головой.
– Погоди… – я опешила, – а дед Вася?
– Дед Вася… – она улыбнулась, – Вася-Васенька, дорогой мой человек, – мы с ним познакомились, когда маме твоей годик исполнился. Он знал, что у меня есть дочь… от партизана убитого. А правду узнал много позже.
Я тоже посмотрела на часы – мне показалось, что тикали они быстрее обычного, что, конечно, было не так.
– Бабуль… – последнее спрошу, – как… же ты пережила это все?
Она пожала плечами:
– А что мне оставалось? Больно да трудно, но… знаешь, война помогла.
– Война? По-мог-ла? – я едва не вскрикнула, так мне было удивительно то, что она сказала.
– Да, – хмыкнула она.
И тут до меня дошло:
– Ба, слушай, так это что… получается, если мама дочка Анджея, то я… тоже насколько-то полька? И еврейка? И вот поэтому группа крови…
Мы не успели договорить, по дому раскатисто прокатился дверной звонок.
Эх, жаль! Денис пришел.
Мне всегда казалось, что, когда она мне рассказывает про свое прошлое, время будто бы услужливо замедляется, давая ей лишние минуты для того, чтобы окунуться туда, далеко, где это прошлое по-прежнему живет.
И уже вечером, когда я сидела за латынью, то и дело поглядывала на бумажку с адресом Теминой нефтяной артели, которую мне дала бабушка, думала и об Артеме. От окна веяло холодом – к ночи подмораживало, зима хватала апрель за пятки. На улице было темно, в небе виднелись мерцающие точки звезд – реденький улов ночного поднебесья.
Я посмотрела на стол – адрес. Написать? Зачем? И что я ему напишу?
Передо мной немым укором лежал учебник по латыни. Ладно, все, учу. Я углубилась в домашнее задание, не переставая поглядывать на листок с адресом.
Ведь я могу написать Темке всего пару строк, как старый школьный товарищ, просто узнать, как ему там работается, что он делает. Ничего ведь страшного, да?
И отложила латынь…
1943 Анна
– Знаешь, – я чуть прикрываю глаза, будто погружаясь в то давнее-долгое время, – те полгода до появления твоей мамы я почти не помню, я будто полумертвая ходила. Носила деду яйца с молоком, что-то по дому делала… Хотя, нет, ходила я с одним только ощущением, что под сердцем у меня его ребеночек. Вроде как он сам, почти он… И сильно хотела, чтобы родился мальчик.
Сегодня Денис уехал ночевать на ту квартиру, и весь вечер был в нашем распоряжении, поэтому уже часов с пяти я ходила вокруг бабушки кругами, дожидаясь, пока она закончит все свои дела и мы сможем сесть и продолжить.
И вот мы сели и… продолжили.
– Но родилась мама, да?
– Да. Дед у меня роды и принимал, все случилось у него дома.
– Бабуль, ты жалела, что не мальчик?
Что ей ответить?
– Первые пару дней да, жалела, но потом прикипела к малышке всей душой и радовалась, что девчонка, – я посмотрела на внучку, будто бы спрашивая у нее: «Ну что, рассказывать тебе дальше?» «Хочешь ли ты знать дальше?»
Когда Люсеньке было месяцев девять, это уж было начало лета сорок третьего, на отца пришла похоронка. Мама тогда аж посерела вся, до того ей тяжко было.
А у меня… знаешь, будто все выкипело, я фашистяк и раньше ненавидела, они отняли у меня Анджея, а теперь, после получения отцовой похоронки, так и вовсе будто все опустело внутри – решила я на фронт идти.
Отговаривали меня все – и мама, и дед Мирон, мол, и дитя у тебя, и ты тут нужнее… Но ничего я этого слышать не хотела. Сестры мои за год тож чуток подросли, Варька уже до́бро с хозяйством
