хоть она свое счастье найдет.
Вася тяжело сглотнул, закрыв глаза.
Я помню эти слова… Может, не именно эти, а очень похожие. Семнадцать лет назад я говорила ему так же: «Может, хоть ты свое счастье найдешь». И когда он на Олесе женился, я искренне радовалась – думала, что нашел. Ан нет.
– Эх, Аня-Анечка, – он открыл глаза и улыбнулся, – Анюта ты моя кареглазая, – кажется, он понял, о чем я подумала, – видно, судьба присушила меня к тебе намертво. И хотел бы отодраться, да все никак.
– Вась… – мне стало невероятно жаль, что все так.
– Иди домой, моя хорошая, – кивнул он, – иди. И тебе не обязательно таскаться ко мне каждый день, ничего уж со мной не случится – теперь точно выберусь. Дениска еды принесет, да и кормят тут сносно.
– Послушай… – я хотела что-то сказать, возразить…
– Не надо, – в его голосе появился холодок, – иди домой.
Жалости он не терпел. Никакой и никогда, даже когда валялся раненый, обкусав губы до крови, чтоб не стонать, а я держала его за руку и молилась грозным богам войны, чтобы он остался жив.
Поэтому я быстро собралась, поцеловала его на прощанье и ушла.
Ксюша 1982
Я стояла, закрыв уши руками, прислонившись к закрытой двери лбом. Но звук проникал в меня даже через ладони.
– Не-на-ви-жу тебя! Не-на-ви-жу! – кричал он со слезами в голосе. – Это все из-за тебя, ты виновата, ТЫ!
Ни в одном страшном сне не могло присниться, чтобы я так разговаривала со своей мамой.
– Прекрати! – кажется, Олеся изо всех сил старалась сохранять хоть какое-то подобие спокойствия. – Не смей так со мной разговаривать. Ты не прав, Денис!
– НЕ прав? – прикрикнул Деня, и потом чуть спокойнее добавил: – Я все знаю!
Олеся молчала.
– Я все знаю, – повторил он.
– Господи…
Я убрала руки от ушей, постояла возле двери, вслушиваясь в молчание и легкие, непривычные шорохи чужого дома.
– Что именно ты знаешь и откуда? – холодным, металлическим тоном спросила Олеся.
– А ты думаешь, я дебил? – Денис снова перешел на повышенный тон. – Да все уже знают, не только я! Мы же… мы с Ксюшей телеграмму тебе давали.
– Телеграмму? – не поняла она.
– Ты ведь уехала к заболевшей бабушке? – ехидно поинтересовался он. – Да ведь, мам?
– Перестань! – кажется, Олеся теряла терпение.
– Я говорил с бабушкой, – а Денис становился более спокойным.
– Что ты ей сказал?! – похоже, он задел ее за живое.
– Ничего, успокойся, – его голос звучал размеренно, – не стану же я ее волновать. Но понял, что тебя там и в помине нет!
– Сынок, послушай, – мягко заговорила Олеся…
– Сы-нок?! – он снова сорвался на крик. – Ты… предала отца. Просто вот так взяла и… К-к-ак? Как ты могла, мам? Ну… К-А-К?
– Ты знаешь не все, – очень тихо, так, что я едва расслышала, сказала она.
– Ну, так скажи мне! – гаркнул Деня. – Чего я еще НЕ знаю? То, что у тебя есть любовник, известно уже всем, что еще?
Тишина…
Я слышала, как в соседней квартире кто-то разыгрывался на фортепьяно. Монотонно долбил одни и те же несколько нот.
– Мы не одни, – сказала Олеся.
– Не волнуйся, никто нас не подслушивает.
Тут и подслушивать, собственно, было нечего – все и так было прекрасно слышно.
– Твой отец… – начала она, – он хороший человек, но, понимаешь… как тебе объяснить. Хотя… ты взрослый уже совсем, все поймешь. Просто он никогда не любил меня.
– Почему? Конечно, любил! – горячо возразил Денис. – Я же видел, я знаю!
– Ну да… – она не стала спорить, – что тебе еще сказать? Мы… с ним разведемся, наверное. Вряд ли будет по-другому. Он не хочет меня видеть.
– И правильно!
Несмотря на то, что Денька, конечно, был прав, мне стало жаль Олесю. Уж очень у нее голос был потерянный:
– Да, наверное, правильно, наверное, я все это заслужила, сынок.
Бедный Денис! Его тоже было невероятно жаль.
Я стояла в его комнате рядом с дверью и совсем не хотела быть даже негласным свидетелем такого разговора. Просто так получилось.
Что же будет теперь? С ним? С ней? С дед Васей, когда выздоровеет?
Дверь жалобно скрипнула, я отступила, и она медленно открылась.
Денис вошел и вопросительно посмотрел на меня:
– Слышала?
– Да, – я кивнула.
– И что мне делать теперь?
– Не знаю.
Он прошел и опустился вдоль стены на пол.
– Слушай, можно… я у вас поживу немного, а то все эти… разбирательства. Да и не могу я видеть мать каждый день. С ума сойду, к черту.
– Это у бабушки нужно спрашивать, – я несколько поежилась, – но, я думаю, она разрешит.
– Позвоню тогда вам вечером из автомата, ладно? – он уронил голову на руки, лежащие на коленях. – Полная ерунда! Нормально же все было… Совершенно нор-маль-но!
– Всякое бывает, – я подошла и села рядом, – пройдет как-нибудь.
Что я еще могла сказать?
Через неделю я зашла на кухню, выпить чайного гриба.
– И мне налей, пожалуйста, – Денис сидел за столом и поднял голову от учебника.
– Ага, – я достала две чашки и огляделась.
Тут стало тесновато. Денька, конечно, исправно убирал раскладушку каждое утро, до того как мы с бабушкой вставали, а вставали мы рано, особенно если мне нужно было на первую пару. Он ставил чайник, готовил нам бутерброды на завтрак и всячески старался не мешать. А потом прилежно шлепал в школу, выходя раньше, чтобы доехать за пару остановок. Но… не было больше наших с бабулей посиделок. Шкатулка исчезла с подоконника, и мне от этого было грустно, будто бы ушел близкий человек. Не навсегда, на время… но я понятия не имела на сколько, и не знала, когда вернется и вернется ли.
Каждый день в доме становилось больше вещей Дениса – он успевал заехать к себе на квартиру и захватывал то новые книжки, то одежду, то еще что-нибудь.
Подвинулись цветы, и теперь кухонный подоконник был уставлен его учебниками и тетрадками. В моем шкафу вещи потеснились, освободив место для одежды моего юного дядюшки.
С одной стороны, мне это не очень-то нравилось, а с другой… у меня никогда не было брата, а сейчас он будто бы появился. Несмотря на всю странность ситуации, Денька не терял присутствия духа, и с ним было вполне весело. Я помогала ему с химией, а он смешил меня забавными рассказами об одноклассниках.
С матерью он не то чтобы не общался совсем, но говорил очень сухо и только по делу. Конечно, он тщательно скрывал, как ему тяжело, но мы с бабушкой это понимали и старались быть к нему
