Я вроде как была уже слишком взрослая, чтобы ревновать, но все-таки в глубине души я чувствовала, что этот малыш станет их семьей гораздо больше, чем я.
Мы поболтали о том о сем, я не рассказала о том, что Артем умотал на нефтедобычу, – часики тикали – межгород все-таки, о таких вещах походя не говорят. Условились созвониться через неделю и распрощались.
Я положила трубку и вспомнила, как они меня вели в первый класс, молодой папа, еще со всеми волосами на голове, и мама с такой смешной кудрявой прической и в очках. Я была тогда перепуганная до икоты, с двумя огромными белыми бантами и оранжевыми гладиолусами. И кажется, было это совсем недавно.
– Ух… – я почувствовала себя уставшей. Было еще не то чтобы очень поздно – десятый час, – ба, я ужасно голодная.
Я сказала скорее самой себе, нежели бабушке, зашла на кухню, машинально подтянула гирьки на ходиках и открыла холодильник.
Снова зазвонил телефон. Интересно, кто это так поздно?
– Але?
– Привет, – звонил Денька из автомата. – Э-э-э-э… – мялся он, – в общем, мать вернулась. И я… не знаю, что говорить.
– Это кто? – бабушка вышла из своей комнаты.
– Бабуль, это Денис, – я сказала нарочито громко, чтобы Деня понял, что я не одна дома и не могу говорить свободно. – Олеся вернулась.
– А, ну отлично, значит, телеграмма все-таки дошла! – бабушка была рада.
А я заметила, что он сказал «мать» вместо «мама».
– Слушай, давай я заеду к тебе завтра после учебы? И… помогу с химией. А вообще, те примеры, которые мы с тобой делали, решай как считаешь нужным, думаю, не ошибешься.
– Мне и говорить с ней не хочется. Она не знает, что я знаю.
– Да-а-а-а… – протянула я, жалея, что не могу нормально поговорить. – День, я заеду завтра, обещаю.
Внутри вспыхнула злость на Олесю – вот же коза! Все эти чертовы конспирации из-за нее! И стало ужасно жаль Дениса, я понимала его злость и растерянность.
Анна 1982
Я посмотрела на него внимательно:
– …Вась?
– А, – он отмахнулся, – что тебе сказать? Неудачник я, Ань, правильно ты тогда от меня ушла.
– Слушай, ну перестань…
Мы говорили шепотом, кроме Васи в палате было еще трое больных. Один здоровенный грузин дрыхнет, отвернувшись спиной, и храпит так, что стекла подрагивают, остальные двое – перекидываются в дурачка и балагурят.
Как и обещал врач, Василия перевели в кардиологию, назначили кучу лекарств и капельницы. Но как только Олеся ступила в палату, первое, что он ей сказал:
– Уходи. И не возвращайся.
Я в это время тоже была тут, перекладывала в тумбочку продукты и замерла. Никогда… ни-ког-да он не разговаривал со мной таким тоном, ни при каких обстоятельствах, а у нас, конечно, бывало всякое. И не то чтобы грубо, а… я и не знала, что от моего Васи может веять таким колючим льдом.
Мужики в палате притихли, уставившись на посетительницу. Она не произнесла ни звука, развернулась и вышла вон.
Василий тяжело вздохнул и закрыл глаза. Двое других пациентов вернулись к прерванной игре, грузин все так же храпел, не шелохнувшись.
Я подсела к нему на кровать и легко провела по щеке:
– Вась…
– Конечно, неудачник, Ань, – он открыл глаза, – ни одна баба долго не выдержит, если ее не любят. Ни одна. Только Дениску жаль, он-то здесь при чем. Козел я, как есть козел.
– Слушай, ну хватит! – я не выдержала этого самобичевания. – Что ты себя-то казнишь!
– Ну а кого еще? – он посмотрел на меня. – Не ее ж в самом деле? Ну завелся у нее хахаль, что с того? Это она еще долго терпела…
– Эх… – я предполагала, что он именно это скажет, – Вася-Васенька… и давно?
– А шут его знает, – сгримасничал он, – с полгода точно.
– И ты полгода знаешь? – удивилась я.
Зашла полноватая, пожилая, недовольная жизнью медсестра, оглядела палату, подошла к койке грузина, чувствительно ткнула его в бок:
– Берадзе, проснись! Берадзе! Сейчас выдрыхнешься, а потом всю ночь опять будешь шататься по коридорам!
Грузин перестал храпеть.
Медсестра посмотрела на меня:
– Не сидите на кровати у пациента, стоит же стул в палате, почему каждый раз нужно говорить! Это же антисанитария!
– Хорошо-хорошо, – я встала и показательно пересела на стул, а как только она ушла, задвинула его обратно и снова опустилась на край кровати.
– Как девчонка, право слово, – хихикнул Вася, – всегда ты такой была. За это я в тебя и влюбился!
– Ладно тебе, – я почувствовала, как краснеют щеки, – так что – ты так давно знаешь, что у Олеси…
– Знаю недавно, – вздохнул он, – да, в общем, какая разница. Ее эти отлучки к якобы больной матери, которая никогда не болела, задержки с работы… Так банально все, что просто смех.
– Вась, все пройдет, все как-нибудь перемелется и образуется, – мне хотелось его утешить, – неплохая ведь у вас семья, ну погуляла девчонка немного, может, можно еще склеить, подлатать…
Я видела, что ему было совсем не так спокойно, как он показывал.
– Да какое там «латать», было бы что латать. Ни я ее не любил, ни она меня. И началось у нас от безысходности – мне нужно было к кому-то прибиться, поверить, что могу без тебя, а ей хоть за кого-нибудь замуж выйти да родить, вот и случилось. Только на таких щах далеко не уедешь, – он замолчал, а потом посмотрел на меня, – слушай, я как выберусь из этой богадельни, можно поживу у вас с Ксюшкой немного? Домой-то я уж не вернусь, квартиру ей с Денисом оставлю, надо ж им жить где-то…
– Эх, Васька, рубишь ты с плеча, – я вздохнула, зная, что если он что-то твердо решил, то переубеждать его без толку, – можно, конечно, если хочешь, только ты ведь помнишь, что у Люси с Алексеем квартира тоже есть.
– Так там же сейчас квартиранты живут, – он чуть поднялся на локтях, присаживаясь.
Я поправила подушки, чтобы ему было удобнее:
– Их выселить – это просто уведомить за две недели, и все.
Василий почесал лысую макушку:
– Хм… я и не думал об этом. Спрошу у Люськи тогда.
– Вась, – я чуть наклонилась к нему… Всегда веселые голубые глаза сейчас чуть потускнели, будто подернулись сизой дымкой, небритый, с отросшей седой щетиной, он казался много старше своих лет. – Вась… ты уверен? Ведь вся жизнь переменится.
Он порывисто вздохнул:
– И к лучшему, Ань, только к лучшему. Знаешь, хорошо, что мужик у нее завелся. А то по привычке тащили бы эту лямку дальше, только мучили друг друга. А так…
