замок. Ругаюсь. Пинаю носком ботинка эту тупую железяку. И лишь когда слышу три заветных щелчка и распахиваю дверь, выкрикиваю:
– Все! Все, я дома! Доволен? Отвали уже от меня!
– Котенок, перестань, – морщится Глеб. – Это для твоего же…
– Заткнись! – вскрикиваю я. – Лучше просто заткнись! Не для моего ты это делаешь блага, а для своего спокойствия! Вот только если отец имел право мной командовать, то ты мне никто, понял? – заезжаю сумочкой по груди мужчины. – Иди отсюда на хрен! И лучше вообще со смены не возвращайся! – кричу и захлопываю прямо перед его носом дверь, запираясь на все замки. Прислоняюсь к железяке затылком. И вместе с ней же вздрагиваю, когда «с той стороны» по ней мужчина со всей дури заезжает кулаком.
– Истеричка, – слышу приглушенное.
– Придурок ревнивый!
Глава 23
Кофе сегодня особенно мерзкое. Горькое, как мои мысли, и обжигающе-горячее, как чувство вины, плещущееся где-то на дне желудка. Я сижу за кухонным столом, поджав под себя ноги, обхватив ладонями большую кружку, и бездумно пялюсь в окно. Десять утра. За стеклом хмурый, серый ноябрьский день, под стать моему настроению. Глеба все еще нет.
Прошлая ночь была пыткой. Я ворочалась до самого рассвета, прокручивая в голове наш последний разговор. Каждое слово, брошенное в пылу ссоры, теперь отдавалось в висках тупой, ноющей болью. Особенно это дурацкое «не возвращайся».
Язык мой – враг мой. Всегда им был! Сначала ляпну, потом думаю. А если еще и на эмоциях… туши свет.
И чем дольше его не было, тем сильнее меня накрывало.
Что, если он и правда не вернется? Он ведь мог принять это всерьез. Снимет себе другую комнату, съедет, исчезнет из моей жизни так же внезапно, как и появился в ней. Или еще хуже… что, если с ним что-нибудь случится? Мысль об этом заставляет желудок сжаться в ледяной комок. Я ведь не это имела в виду! Совсем не это. Я просто… вспылила. Обиделась. Вела себя как последняя истеричка. Дура болтливая!
Я вздыхаю, отставляя кружку. Кофе уже не лезет. Чувство тревоги с каждой минутой все нарастает. Пальцы сами тянутся к телефону, лежащему на столе. Разблокирую экран, открываю мессенджер. Нахожу чат с контактом под именем «Глеб XXL». Ужасно глупо! Надо сменить его имя…
Палец зависает над клавиатурой. Может, написать? Извиниться? Просто спросить, где он?
«Прости…» – буквы появляются на экране и тут же исчезают.
«Ты где?» – снова стираю.
«Я погорячилась вчера. Возвращайся».
Удалить.
И снова все не то.
Перед глазами снова встает его лицо. Уставшее, с нотками разочарования после моих слов. Он ведь просто хотел помочь, а я… Я устроила ему взбучку на ровном месте. Идиотка.
Что же написать? Или, может, лучше сразу позвонить?
Я представила, как он увидит мой вызов и сбросит. Или ответит своим ледяным, равнодушным голосом. И что я ему скажу? Что скучаю? Что волнуюсь? Что без его вечного ворчания и наглых ухмылок эта квартира кажется пустой и неуютной?
Телефон в руке вибрирует, и я вздрагиваю от неожиданности. На экране высвечивается до боли знакомое и ненавистное в последние недели «Папа».
Сердце пропускает удар, а потом пускается вскачь. Ну вот, только его мне сейчас для полного счастья и не хватало! Сглатываю подступивший к горлу ком и с тяжелым вздохом принимаю вызов.
– Алло…
И даже поздороваться не успеваю, как в ухо врывается его стальной, не терпящий возражений голос:
– Аврора. Вчера мне доложили о твоем переводе на заочную форму обучения. Это правда?
Ни «привет», ни «как дела, дочка». Сразу с места в карьер. В своем репертуаре.
Я делаю глубокий вдох, стараясь, чтобы мой голос не дрожал.
– И тебе доброе утро, пап, – цежу я с максимальным сарказмом. – Надо же, как быстро слухи разлетаются. Ты своим шпионам премию хоть выписал за такую оперативность?
– Не паясничай, – чеканит он. – Я задал конкретный вопрос. Жду ответа.
– Правда, – отвечаю тихо, но стараюсь придать голосу твердость. – Я перевелась.
– Ты… что? – в его голосе звенят льдинки. – Ты приняла это решение, не посоветовавшись со мной? Ты хоть соображаешь, что ты натворила? Я договаривался о твоем поступлении в лучший ВУЗ страны! Я платил за лучших репетиторов! Я вкладывал в тебя, как в самый важный проект своей жизни! Я сказал, чтобы ты училась! Получила диплом! А ты? Ты просто взяла и одним росчерком ручки все уничтожила!
– Проект? – переспрашиваю я, и горькая усмешка сама собой появляется на губах. – Отличное слово ты подобрал, пап. Очень точное. Я – твой проект. Ни дочь, ни ребенок, ни кровинушка, а проект. Класс!
– Аврора, перестань паясничать! – громыхает в трубке голос генерала. – Ты прекрасно поняла, что я имел в виду! – начинает распыляться отец.
Я морщусь и отодвигаю телефон от уха. Включаю громкую связь и кладу его на стол. Тирада набирает обороты. Отец в красках расписывает, какое я ничтожество, как я растоптала все его надежды и мечты, и какое блестящее будущее я променяла на свои «детские капризы».
– На заочку она перевелась! – рычит он так, что динамик телефона начинает хрипеть. – Это что вообще такое?! Это не образование, это фикция! Ты решила превратить свою жизнь в помойку?! Решила опозорить мою фамилию?!
Я слушаю его, и обида, которую я до этого старательно заталкивала поглубже, начинает подниматься из самых недр души. Горячая, обжигающая, злая. Где-то на середине его гневного монолога, когда он начинает в деталях расписывать, как я буду до конца своих дней работать кассиршей в «Пятерочке», я не выдерживаю.
– Скажи, тебя только это интересует? – перебиваю я его, и мой голос звучит неожиданно твердо, несмотря на подступившие слезы.
В трубке на секунду повисает оглушительная тишина. Кажется, отец опешил от такой наглости.
– Что ты сейчас сказала? – рычит он, но уже не так уверенно.
– Я говорю, спасибо, что поинтересовался, как у меня дела, – язвительно повторяю я, чувствуя, как по щекам катятся первые злые слезы. – Я почти месяц живу одна, пап! И ты ни разу не позвонил! Ни разу не спросил, где я, с кем, на что я вообще существую! Здорова ли, жива… Тебе просто плевать! Единственное, что заставило тебя набрать мой номер, – это новости из деканата!
– Не пытайся сменить тему и вызвать у меня жалость! – рявкает он.
– Да куда там…
– Я вижу, самостоятельность не пошла тебе на пользу. Хватит этих истерик. Ты еще ребенок, который не понимает, что творит!
– Я не ребенок!
– И самоуправства с тебя тоже достаточно! – будто не слыша меня, продолжает отец. – Ты
