Не суть ли они идольства!? – возмущение в вопросе женщины не знало предела.
– Нет, не в коем случае, ибо икона есть окно в то Царство. Вы привязали своих богов к священным рощам и статуям, считая, что именно сии места есть обиталище духов поднебесных, клича их богами. Но спросите себя – способна ли тварная вещь выдержать присутствие Бога? А если и выдерживает, то Бог ли в ней живёт? Не Бог, но существо младшее, слабое и дурманящее ваши чувства!
– Зачем, зачем нам служить твоему Богу? – тонкий голос девушки раздался по всей зале. – Разве если время беспредельно, мы не сможем воздать ему хвалу в дальнейшим?
– Итак, оставит Он времена неведения, когда на поле не станет пшеницы для жатвы и выйдет жать, а ныне Он призывает прийти к Нему и покаяться! И в тот день, когда не станет человеков для спасения настанет Суд Праведный и Страшный, в День Гнева он помянет всех тех, кто поверил в Его Святое Воскресение!
– Зачем ты пришёл!? Кто тобой руководит!? – кто возопил и глас сего человека был истошен.
– Меня ведёт по дорогам смертной тени и городам, великим и зловещим Его могучая рука. Но пришёл я вам не только для того, чтобы возвестить вам, жители Афин о Боге Истинном, но сказать – грядёт после меня не посол слова Его, но карающий клинок. Тот, кто послан Им, не будет речей долгих говорить, ибо перо пишущее его – меч, а слово – жаркое пламя тварное. И послал меня Он из-за любви к вам, ибо если не примите слова Его, Благой Вести от Него, то будет род ваш срублен подобно древу бесплодному и брошен в огонь.
– Цавл, муж восточный, красиво ты говоришь, но скажи, где свобода, если нам угрожают смертию!? – ехидно твердит один из мужчин. – Почему Твой милосердный Бог угрожает тем, кому он дал свободу, за свободу от Него отречься умереть, если Сам предоставил свободу!?
– Ибо Он так решил! Да и что вы кличете свободой. Как говорил Сарагон Мальтийский в тот день, когда отрёкся от ереси магии – «О, дети нового мира, и что же вы называете свободой? Отсутствие ответственности? Потакание каждому приступу низменных похотей? Осквернение тела «наркотическим зельем»? Спускание в оргии или браки со всем, что есть на многострадальной Земле? О нет, дети культов «Приволья», это не свобода, а тоталитарная диктатура требований половой и пищевой систем, многократно усиленных от наркотической ломки. И люди, болеющие и пленённые такой не-свободой способны воздвигнуть только диктат нового Содома».
– А как же свобода? – кто-то из девушек в смущении молвит.
– Бог сотворил каждого свободным, это так, но свобода эта есть выбор – быть свободным от греха и выбрать сторону Жизни или стать рабом греха и прийти под сень смерти вечной и огня, уготованного великому предателю и ангелам его. Тот, кто служит господину зла, не может служить Господину Любви. А свобода наша есть возможность волею силы и великим усилием любви прийти к Нему!
Ареопаг молчит и думает – знатные и доблестные мужи со всех Афин рассуждают о том, стоит ли им принять слова Цавла на веру или нет, но внезапно двери амфитеатра распахнулись и финальную точку в споре поставил посланник Фемистокла.
– Вот и вся история, – завершил отец Георгий. – Донесение посланника и речи Цавла заставили Ареопаг принять решение о вхождении Афин, а затем и всей Греции, в состав Рейха.
– Понятно, – протянул Данте и заглянул в лицо человеку, который проходил мимо них, и оно показалось ему страшно знакомым – полноватое, с тяжёлым взглядом и глазами, которые он раньше видел. Мужчина одет в тёмно-синий пиджак, такого же цвета штаны и чёрные туфли.
– Какая интересная история, – речь Сериль дёрнулась, когда рука мужа выскользнула из женской ладони. – Данте, ты куда?
– Мне нужно выйти, – хладно сказал мужчина и поспешил за тем, кто только что, свершив троекратное крестное знамение, покинул церковь.
Девушка осталась одна и вот-вот растеряется, не зная, что делать, как только её внимание к себе приковал священник:
– Я сейчас буду служить панихиду по умершим, – отец Георгий показал вправо, на большой золотой молитвенный щит, усеянный свечами, принесёнными в жертву за упокой близких – если хотите, можете постоять рядом и послушать… но не молиться. Думаю, вы понимаете почему…
– Даже не представляю.
– Сорок пятое и сорок шестое Апостольское Правило запрещают нам молиться совместно с иноверцами.
– Хорошо, – тяжело выдохнув, согласилась Сериль.
Тем временем Данте зацепил человека за рукав, когда тот только собирался спускаться по ступеням вниз.
– Какая встреча! – на родном языке воскликнул Данте, едва не сорвавшись со ступеней.
– Мы знакомы? – хладно и низким басовитым голосом, на новоимперском спросил мужчина, не поведя даже бровью. – У меня вроде нет знакомых с юга Европы.
– Вспомни север Балкан, вспомни, что было у городка Раддон.
– А, – тяжёлое выражение лица Комарова изменилось с безразличия на странную тень боли. – Не ожидал вас встретить, господин Данте. Я думаю, вы хотите спросить, почему я вас оставил?
– Именно, – чуть вспылил Данте. – Прости, но мы там чуть не умерли. Комаров, я не понимаю, что это была за выходка?
– Не умерли же, – тяжело сказал Комаров. – У меня был приказ, и я его выполнял.
– Знаешь, мы бы могли тогда победить… если бы ты только не отступил, мы бы победили.
– Мы не победили бы… не смогли, – с басом и отягощённо говорит мужчина. – Данте, пойми, если бы мы не отошли, враг смог бы занять город Раддон и тогда бы весь фронт ждала бы страшная участь.
– О чём ты говоришь? – Данте стал идти за Комаровым, который спустился со ступеней и устремился в сторону разбитого у стен церкви цветника. – Мы могли бы уничтожить его штаб.
– Сразу видно, что ты сражался часто против банд и клановых войск и редко имел дело против армий цивилизованных государств… да и это бы ничего не изменило.
– То есть? – возмутился Данте, входя на маленькую небольшую дорожку, вымощенную камнем и его лёгкие сию секунду наполнились приятным сладким ароматом цветов.
Вокруг двух мужчин высажен прекрасный цветочный сад – розы и пионы, тигровые лилии и астры рассыпались множеством ярких пестрящих точек и сладостью запаха заполняют всё вокруг. Данте ощутил некое умиротворение тут, его дух вновь успокоился, и он стал говорить спокойней, тише:
– Комаров, что же тогда случилось?
– Мы говорим о Директории Коммун, и потеря одного штаба, пункта командования, не остановила бы их, – речь русского отдаёт грубостью для южных языков, а в словах ощущается странное бремя. –
