Они следуя приказам, которые рождаются из нечестивого голосования, предпочли бы погибнуть.
– То есть, – растерялся Данте. – А как же штаб?
– У них нет командования, нет штабов так, как их понимаем мы… пойми, директориалы выполняют волю народную, а вот те, кто её формирует и направляют – иной вопрос. Пойми, если бы мы уничтожили штаб их элитного отряда, это не остановило бы наступления на город Раддон. Они, как саранча, – продолжали бы переть красно-серой тучей.
– И как… они напали на Раддон? – спокойно вопрошает Данте. – Ты сражался с ними у Раддона?
– Да.
– Я не видел отчётов о столкновении с ними у Раддона, – возмутился Данте. – Да и разведка ничего не сообщала.
– Ваша разведка и не должна была всё увидеть, не для неё был бой в пятнадцати километрах от городка.
– Комаров… скажи, что там было?
– Они вели артиллерию и штурмовые корпуса. Лучше было встретить их в чистом поле и дать бой там, нежели подпустить к городу. Пойми Данте, не всё вашей разведке нужно знать.
– Что-то ты от меня скрываешь…
– Ты, – голос Комарова стал крепче, – как военный меня поймёшь, что такое гостайна. Если бы они закрепились в Раддоне, то коммунисты продолжили движение на юг… у вас бы не было мотива и довода к окончанию войны, ибо саранча почувствовала бы вкус побед. А для нас любая победа Директории… не нужна, чем она слабее, тем лучше.
Ответив, Комаров склонился над одной тигровой лилией пребывая в молчании, раскинувшей огненно-пёстрые лепестки, покрытые тёмными точками. Данте молчит, обдумывая, сказанное собеседником.
– Прекрасный цветок не правда ли? – неожиданно сменил тему Комаров. – Я видел, ты пришёл сюда с женой?
– Да… Сериль. А где твоя семья, Комаров? – поинтересовался Данте, сложив руки на груди. – Ты что-то говорил о них?
Лицо русского сделалось ещё мрачнее, будто бы на него пала смертная тень, а в глазах промелькнула странная боль, отблеск былого несчастья и горя. «И снова это выражение лица, словно его сейчас отправили в ад», – подумал Данте, поёрзав от душевного холодка при виде выражения лика Комарова.
– Знаешь, что тут было до прихода нашего государя? – тембр дрожащий раздался на весь сад. – Знаешь, чем был Петербург?
– Нет.
– Страшно сказать… в составе Ингерманландии он превратился в сущую помойку. Толпы нищих и бомжей, бандитизм и вечный террор преступников, а посреди всего правительство сепаратистов, которому не было дела до людей.
– Я спросил тебя о твоей семье, Комаров, – возмутился Данте.
– С победой Конфедерации, и Москва стала такой же… когда Федеративная Россия пала под ударами Российской Конфедерации что тут началось, – казалось, что русский не слышит капитана, а его взгляд устремился в цветник, но кажется, что там он видит не пёстрые изумительные растения, а мучительный огонь. – Моя семья тогда жила у Кремля… и как раз оттуда ревнители нового либерального закона начали охоту за теми, кто воевал на стороне федеральных сил.
– То есть…
– Они не гнушались и охотой за семьями солдат… нет диктатуры хуже, чем диктатура либерала, – пустой взгляд Комарова поднялся и Данте там узрел бездну, а собеседник на грубом новоимперском продолжил говорить и в каждом слове Валерон ощущал страшную хворь и убийственную печаль. – У меня когда-то была жена и два сына и им очень не повезло попасть под руки опричников свободы. Они стали жертвами спесивых идиотов, которые желали упиться крови «диктаторских подонков». Я до сих пор не могу понять, почему с ними так поступили… не могу, – Комаров приложил ладонь к очам и прижал её, став тихо шептать. – Но знаю я – они в лучшем мире.
– Прости, я не должен был спрашивать, – внутри Данте что-то сжалось и капитану сделалось не по себе, отчего он сделал шаг назад.
Комаров пришёл в себя и убрал ладонь от глаз, сглотнув и пошёл прочь из палисадника, промелькнув тенью возле Валерона, лишь загадочно сказав напоследок:
– Знаешь, Данте, я чувствую, что мы ещё встретимся, – и вымолвив, он ускорил шаг, оставив Данте одного посреди моря цветов, которое только что поблекло.
В церкви ирей отслужил панихиду по умершим и часть людей разошлись и Сериль осталась одна, так как её муж вне храма закончил разговор с Комаровым. Внезапно её взгляд переместился на большую икону, что возвышается возле подсвечника у распятия для усопших и душа снова наполняется чудным смиренным спокойствием и молитвенной пламенностью. Сериль – последовательница догм Империал Экклессиас, но здесь ощущает, что наследники католической ревнителей хранят и несут не всю истину… её частицу. Она смотрит на икону и её душа наполняется каким-то странным чувством. Золото окаймляет прекрасный лик, изящество и невозможно выразить земным словом всё великолепие образа. Дева, облачённая в золото рукотворное и пламенное злато неувядаемой славы держит на руках Ребёнка.
– Что это за икона? – спросила Сериль, услышав, как сзади раздаётся мерный шаг.
– Албазинская икона Божьей Матери, – ответил отец Георгий, перекрестившись и поклонившись перед образом.
Империал Экклессиас, следуя старокатолическим догмам, не молится перед иконами, но Сериль чувствует пламенное желание, неизреченную тягу высказать сокровенное, то, что требует душа. Только она не знает, как это сделать и поэтому её моление максимально коротко, без праздного многословия:
– Царица Небесная, спаси моего мужа.
Приятный вечер
Вечером этого дня. Санкт-Петербург.
Полотно небосвода пестрит закатными цветами уходящего дня. Кистью Главного Вселенского Ювелира на небе вырисовываются огненные, ярко-пламенные линии, окаймляющие уходящее за горизонт светило. Золото переходит в огромные пространства нежно-розового оттенка, манящего прекрасными небесными далями. За ним всё становится темнее и темнее и так до другого края горизонта, где уже вот-вот зажгутся звёзды на сине-прохладном ночном небе.
Весь город готовится встретить ночь и предаться либо сну, либо праздным ночным гуляниям. По городу ходит множество людей – мужчины в классических и полуклассических костюмах, а женщины в платьях старого покроя, да то и дело попадаются шляпы-цилиндры. Исторический дух нарушает только молодая пара людей, одетая в тоже самое, в чём и гуляла сегодня в Кронштадте. Только здешнее облачение полиции отличается от того, что они видели на острове, и они больше напоминают самых настоящих солдат почётной гвардии. Это высокие сапоги, поверх которых щитки, чёрный камзол, расшитый медно-серебряными нитями, перчатки и странное ружьё у каждого покоится за плечом. Данте присмотрелся к оружию и увидел, что это длинный ствол, покоящийся на деревянном ложе и обтянутый медными скобами. Система замка отдалённо напоминает кремниевую, но это не она, ибо Данте знает, что патроны этого оружия куда смертоноснее, чем у многих снайперских винтовок.
– Как же тут красиво, – вымолвила
