в ошейник другие волки.
Спустя какое-то время раздается лязг двери в камеру, шаги в ботинках на резиновой подошве. Слегка скрипят по бетону и немного чиркают. Два его близких помощника из числа бет заходят в красную комнату. Слышу тихий удивленный свист. Наверное, вид моего тела оставляет желать лучшего. Один отдает распоряжения, другой рапортует согласие. В голосах различаю рычащие нотки — они оба возбуждены, но никогда не преступят рамок дозволенного. Альфа с них шкуру спустит в буквальном смысле, если они посягнут на его трофей.
Один из волков расстегивает фиксаторы на запястьях, второй на лодыжках. Сил стоять нет. Все тело ноет, в голове вата. Я их нисколько не стесняюсь и не боюсь, хочется только поменьше прикосновений. Они не бывают деликатны, крепкие рабочие руки всегда причиняют боль.
Я редко смотрю на этих волков. Чаще просто не в состоянии держать глаза открытыми, но сегодня один из них, который повыше и чуть более стройный, подхватывает меня на руки. Я вижу знакомый серебристый перелив радужки. Так же переливаются глаза у альфы, так выглядят глаза у всех оборотней.
Эти двое никогда не обращаются друг к другу по имени, так что я сама их назвала. Тот, который пониже и покоренастей — Крепыш, второй — Тонкий. Хотя, по большому счету, нет разницы, кто из них выполняет ту или иную часть ритуала. Сегодня в камеру меня относит Тонкий и кладет у стены — там, где находится небольшой блестящий лючок слива. Слышу пиканье замка на двери в пыточную. Крепыш отходит к противоположной стене, снимает шланг с конусом, как у пожарных, на конце, только поменьше. Дожидается товарища и включает воду.
Тяжелая ледяная струя впечатывается в ребра. Тело непроизвольно подбирается от лютого холода. Челюсти сводит, зубы начинают стучать так, что, кажется, вот-вот растрескаются. Так происходит всякий раз во время «мытья», если, конечно, меня моют не в лазарете, хотя альфа давно меня не отделывал настолько сильно. Каждый подобный душ — отдельное испытание. Такое чувство, что этот изверг использует любые способы, чтобы сломать меня.
Это невыносимо болезненная процедура, но ледяная вода тонизирует. Прибавляется сил. Если не попробую хотя бы немного обтереть себя руками, останусь в рвотных массах и мерзкой сперме. Пытаюсь умыться, и волки направляют струю мне в лицо. Больно! Вода забивается в нос, бьет в щеку. Прикрываю глаза ладонями, отпрянываю, как от огня, разворачиваясь к стене… И ощущаю адскую резь на коже ягодиц. Не могу сдержать крик, который заглушается шумом воды и хохотом волков. Они всегда наслаждаются процессом.
Упираюсь руками в стену. Терплю. Скоро эти тоже наиграются. Не проходит и дня, чтобы надо мной не издевались.
Я выживу.
Дождусь момента.
Сбегу.
Это греет душу, в которой, кажется, не осталось ничего светлого. Я ненавижу Серебристых волков всем своим естеством.
Если выберусь…
Нет!
Когда выберусь… Я найду способ отомстить. Особенно их альфе, ублюдку Эрику!
Тугая жесткая струя продолжает бить в спину, нещадно вгрызается в отметины от кнута, залезает на затылок, взбивая волосы, спускается к бедрам, заставляя рычать и стискивать кулаки от острой рези. Не двигаюсь. Как ни повернись, будет больно. На мое счастье, или, скорее, на беду, на мне все мгновенно заживает. Спасибо, волчьей регенерации, будь она неладна! Через пару дней следы от кнута полностью сойдут, а еще через несколько — пробитая местами кожа на ягодицах затянется, хотя и наверняка останутся новые рытвины.
Наконец вода выключается. Кто-то из волков швыряет в меня ветхое полотенце. Это приказ Густава, здешнего врача, — давать мне возможность быстро согреться после ледяного душа. Человеческая кровь делает меня подверженной обычным для людей заболеваниям, вроде гриппа и ангины. От воспаления легких Густав меня уже лечил. Я больше недели пролежала под капельницами, прикованной наручниками к больничной койке, и то было лучшее время, проведенное в этом ужасном месте. Эрик был в ярости, но Густав строго запретил прикасаться ко мне до полного выздоровления, если альфа не хочет лишиться игрушки.
А потом все стало по-прежнему. Первую неделю Эрик являлся каждый день и был особенно жесток. Тогда он и наставил мне сигаретных ожогов. Заклеймил каждую часть тела и не по разу. Проводил со мной по несколько часов за раз. Ни одна из его омег наверняка не могла претендовать и на десятую долю такого пылкого внимания. Но с ними он не может делать ничего даже отдаленно напоминающего жесть, которую он творит со мной. Волчиц обижать нельзя, а омег особенно. Они — редкий народ, на вес золота.
Я неуклюже заворачиваюсь в полотенце, остаюсь на коленях у стены. Волки пожирают меня глазами. Плевать! Они бессильны что-то мне сделать. Смотри, но не трогай.
Не могу встать, чтобы добраться до лежанки в дальнем углу камеры. Слабость тянет к полу, и только холод не даёт по нему распластаться.
Крепыш вешает шланг на место, они еще пару минут переминаются с ноги на ногу. Не дождавшись, пока я встану, Тонкий приближается и срывает полотенце. Видимо, альфа опасается, как бы я не задушилась, смастерив удавку из лоскутов. У меня нет ничего, даже минимальной одежды. Крепыш приближается следом, поднимает с пола мокрый ошейник. Надевает на меня. Протягивает руку к замку. Слышу щелчки, но не могу видеть, в какую сторону и какие ползунки он поворачивает. Грубая кожа тяжелого украшения гадко холодит, пропуская по спине мелкий озноб. Обхватываю себя руками, но все равно очень зябко.
Наконец волки уходят, напоследок одаривая меня кровожадными взглядами. Так и остаюсь у стены на коленях еще какое-то время — пока нет сил доползти до лежанки. Осторожно провожу рукой по ягодицам. На пальцах остается вязкая, почти свернувшаяся кровь. Я не ошиблась, Эрик таки пробил кожу до плоти тем ужасным ремнем.
И вдруг различаю шаги в коридоре. Через решетки на плоских окошках под потолком я вижу пол этажа. Моя камера и пыточная находятся на пол-уровня ниже. И сейчас в маленьких оконцах появляются замшевые остроносые туфли Эрика и чьи-то более простые мокасины. Он еще никого сюда не приводил. Внутри скручивается тугая пружина тревоги, сводит челюсть. Начинает дергаться глаз. Слабо верю, что этот кровожадный альфа захочет меня кому-то продать и еще меньше — разделить обладание собственной игрушкой. Разве что нашел кого-то еще более искушенного в деле разрушения моей личности.
Шаги замедляются, до меня доносятся голоса. Рокотливый, рычащий Эрика и второй — немного выше и звонче. Невольно рисую внешность гостя — высокий, стройный, гладко выбритый, в отличие от вечно покрытого щетиной
